Британский фронт треснул. Сначала побежал полк Блая, лишившийся всех штаб-офицеров; затем дрогнули гвардейцы, прикрывавшие вынос тяжелораненого, истекающего кровью Камберленда. Через десять минут организованное сопротивление превратилось в паническое, беспорядочное бегство.
Англичане бежали на юг, бросая пушки, знамёна, зарядные ящики и раненых. Йоркширские драгуны растоптали собственную пехоту, унося ноги по тракту к Нортгемптону. Шесть тысяч лучших солдат империи перестали существовать как единая армия: половина осталась лежать на пустошах Мелтон-Моубрей, остальные рассеялись по окрестным лесам и деревням, разнося по умам людей ужас своего поражения.
Все прекрасно понимали, что у Англии осталась лишь одна надежда — на чудо господне. Ибо земных сил, чтобы переломить ход этой войны, на острове уже не осталось.
* * *
К полудню стрельба смолкла. Над полем битвы, усеянным телами в алых и синих мундирах, повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да карканьем слетавшегося воронья.
Барон Карл Хенрик Врангель медленно ехал по полю на уставшем коне. Кафтан генерала был пробит в двух местах, лицо почернело от пороховой копоти. Рядом с ним гарцевал старый Макдональд, чей палаш стал бурым от запекшейся крови до самой крестовины.
Шведы потеряли около восьмисот ветеранов убитыми и ранеными, шотландцы — более тысячи. Цена была велика. Но приз…
К Врангелю подлетел запыхавшийся офицер авангарда:
— Господин генерал! Тракт на Лондон чист! Бегущие деморализованы, гарнизон Нортгемптона бросил укрепления и отступил к столице! До Лондона нет ни одного регулярного батальона!
Врангель остановил коня на гребне холма. Он снял пробитую пулями треуголку, вытер со лба холодный пот и посмотрел на юг — туда, где за серой полосой зимнего горизонта лежала беззащитная, объятая паникой столица Британской империи.
— Собирать батальоны, — спокойно, словно отдавал команду на плацу в Карлскруне, произнёс генерал. — Дать людям два часа на перевязку ран и раздачу сухарей. А затем… затем мы идём на Лондон. Король Карл и королева Елизавета ждут вестей о капитуляции Георга до наступления весны.
Он снова взглянул на тракт. На дорогу к победе. Ещё одно усилие — и она в кармане. Главное, чтобы господь не вздумал спасать Англию, как некогда при другой Елизавете — Тюдор. В те годы всевышний, видимо, ещё питал какие-то иллюзии относительно англичан. Но они его явно разочаровали, раз попустили небольшому шведскому корпусу одним точно выверенным ударом обрушить эту постройку.
Будь у него больше сил… Но подкрепления из Швеции ещё долго ждать. Горцы — натуральные дикари, строй держать почти не умеют. Правда, дерутся как черти, но без правильной тактики сие приводит к излишним потерям. Валлийцы и ирландцы взбунтовались? Пускай бунтуют на своей земле, таковой подмоги шведам не нужно, а после взятия Лондона станет ещё и опасно. Французы вряд ли высадятся, их с тыла подпирают штыки австрийцев, но флот уже в проливе. Это хорошо, это сильный аргумент. Но брать Лондон тремя с лишним тысячами шведов и десятком тысяч горцев — это самая настоящая авантюра. Которая вполне может обернуться триумфом. Бог уже показал, на чьей он стороне, допустив тяжкое ранение или смерть герцога Камберлендского. Такие знаки свыше шведы никогда не пропускали.
Интересно, как европейские державы будут делить английские колонии? Врангель готов был поставить свою дырявую шляпу на кон за то, что Стюарты их не удержат. А это снова заварушка, в которой шведы ещё скажут своё веское слово.
Глава 12
12
Свечи в тяжёлом серебряном канделябре оплывали, роняя прозрачные восковые слёзы на зелёное сукно бюро. За двойными рамами окон Зимнего дворца гудел февральский ветер, вздымая снежную пыль над Невой, но в Малой опочивальне молодой императрицы было тепло и пряно пахло вербеной.
Елизавета Алексеевна — ещё не привыкшая к новому православному имени и мысленно продолжавшая называть себя по-домашнему Бабеттой — обмакнула тонкое гусиное перо в чернила. Бумага лионской мануфактуры, украшенная водяными знаками в виде королевских лилий, была привычна её пальцам куда больше, чем шершавые грамоты петербургского Синода.
'Государь мой и дражайший батюшка. Пишу сии строки в час, когда весь этот колоссальный, закованный во льды дворец погружается в тишину, а покой мой охраняют лишь часовые преображенцы, чья поступь отдается мерным эхом в анфиладах.
Ныне, когда матушка-королева и сестрица моя Анриетта окончательно отвратили свои сердца от земных радостей и ударились в столь мрачное благочестие, что каждое их письмо напоминает траурную мессу, вы один остаётесь для меня истинным утешением и единственной отрадой души. Лишь ваша отеческая любовь согревает меня в этих северных снегах.
Спешу успокоить ваше христианнейшее сердце касательно супруга моего, государя Петра. Он проводит целые дни в неустанных трудах: с рассвета пропадает то в Адмиралтействе над чертежами новых фрегатов, то в Сенате, то на полковых учениях. Но сколь ни велики его государственные заботы, энергия его поистине не знает пределов. Она кажется мне едва ли не сверхъестественной, нечеловеческой — и батюшка, поверьте, сему юноше хватает сил буквально на всё, о чем приличная супруга может лишь смущенно намекнуть своему венценосному родителю. Молю Пречистую Деву и святых угодников, дабы уже к исходу сей весны я могла обрадовать его величество благословенной вестью о будущем прибавлении нашего Дома и зарождении законного наследника.
Государь относится ко мне с величайшим почтением и галантностью, ни в чём не уступающей версальской. Матушка же его, императрица-мать Анна, явила мне такую милость, какой я вовсе не чаяла от эльфийской принцессы, о коих в Париже рассказывают столь пугающие небылицы. Она ласково именует меня дочерью, проводит со мною вечерние часы и одаривает сокровищами своей древней расы. Вчера она преподнесла мне парюру из светлого серебра с изумрудами дивной огранки: камни эти словно сияют собственным кротким светом.
Что же до второй невесты, немецкой побирушки Фике, коей Синод определил стать Екатериной Алексеевной перед свадьбой с великим князем Павлом, назначенной на первые дни апреля, — то сия девица являет собою зрелище поистине жалкое. Нищая цербстская выскочка ходит в простом суконном платье, с утра до ночи зубрит славянские молитвы с попами и заискивает перед каждым гвардейским сержантом. В ней нет ни капли королевского величия, и мне право стыдно делить с нею один бельэтаж.
Вести из Британии здесь встречают с ликованием: при дворе только и говорят о победах шведов и горцев. Маркиз де ла Шетарди, хоть и не пользуется особенной доверенностью у государя, но вовсе не пребывает в опале, как распускают слухи злые языки. Никаких признаков его высылки нет, он продолжает исправно присутствовать на больших ассамблеях.
Препоручаю себя вашей неизменной милости, дражайший батюшка, и остаюсь покорнейшей вашей дщерью…'
Елизавета Алексеевна присыпала письмо мелким золотистым песком, подула, сложила и с глубоким, мечтательным вздохом припечатала горячий сургуч перстнем с гербом Бурбонов.
…Четыре часа спустя тот же самый текст — только переведённый на русский язык и переписанный ровным, убористым канцелярским почерком тайного секретаря — лежал на столе в кабинете императрицы-матери.
Раннэиль, облачённая в неизменное строгое чёрное платье с широкими альвийскими рукавами, неспешно скользила взглядом по строкам. В тишине кабинета потрескивали дрова в камине, да тихо шуршал бумагами сидевший напротив канцлер, граф Никита Степанович Кузнецов.
— «Немецкая побирушка»… — с едва уловимой усмешкой проронила альвийка, откладывая экстракт на край стола. — Какая спесь. Впрочем, вполне в духе версальских кукол. Что скажете, Никита Степанович?
— Не совсем уж дура, матушка государыня, — хмыкнул канцлер, поправляя парик. — Но и ума не выдающегося. Того, что потребно от неё империи, держится крепко: мужа почитает, телом здорова, мыслит о чреве и будущем наследнике. А в дела тайные нос совать не обучена, да и побаивается. Пётр Петрович её так обаял, что она в отце родном теперь видит лишь конфидента для излияния своих восторгов.
