Пётр стоял у свежевыложенного угла сушильного сарая, распахнув полы рабочего кафтана, и брезгливо разглядывал поданный ему пакет.
— Дура — прости, господи. Какая же дура, наша любезная сестра Мария-Терезия! — в сердцах вымолвил царь, скомкав тонкий лист курьерской депеши и едва не швырнув его в корыто с известью. — Она хоть понимает, что учинила?
Император прекрасно знал ответ. Венская государыня собственными руками только что запалила фитиль под пороховым погребом Европы.
— Захар! — гаркнул Пётр, не глядя по сторонам.
Белобрысый Озеров, стоявший шагах в пяти за спиной государя и зорко следивший за суетившимися каменщиками, шагнул вперёд:
— Здесь, государь.
— Шабаш кирпичам. Коней седлать. Лети в Зимний, собирай малый совет. Матушку, брата, Никиту Степановича. Живой ногой!
Через полчаса в Малом кабинете Зимнего дворца царила духота, пахнущая дорожным снегом, мокрым сукном и неистовой тревогой. Этот малый совет Пётр созывал редко — лишь когда государственные узлы требовалось рубить, не тратя времени на чиновные политесы Сената. Матушка Раннэиль сидела в глубоком вольтеровском кресле у огня, Павел замер у стола над раскрытым атласом дорог Священной Римской империи, канцлер Кузнецов торопливо очинял перо, а Захар затворил двери на тяжёлый внутренний засов и встал у косяка скрестив руки.
Захар Озеров нынче исполнял при молодом царе ту самую роль, какую некогда играл Александр Данилыч Меншиков при Петре Великом: тень государя, вернейший порученец, глаза и уши во всяком тёмном углу. Разница была лишь в одном, но существенном: Захар не воровал. Ни алтына не тащил из казны, довольствуясь офицерским жалованием да царским доверием, отчего придворные казнокрады и родовитые вельможи понятия не имели, как оного орловского недомерка подкупить.
— Она вошла в Силезию сама, — произнёс Пётр, опёршись кулаками о стол. — Браун перешёл кордон, Тренк пожёг приграничные прусские городки. Фриц в Потсдаме сейчас, небось, от восторга на люстрах качается.
— Ещё бы не качаться, — тихо проговорила Раннэиль, и в её серебристом голосе появились морозные нотки. — Австрия выставила себя агрессором пред лицом всех христианских государей. Фридрих теперь не клятвопреступник, а защитник имперского мира. Он выметет войска Марии-Терезии за неделю.
— За двое суток управится, — подал голос Павел, не отрывая взгляда от карты. — Я считал переходы прусских батальонов. Их маршевая скорость — тридцать пять вёрст в сутки при полной амуниции. Браун не успеет даже окопаться.
— Что хуже, — добавил Кузнецов, поднимая седую бровь, — Фридрих теперь имеет полное право вопить на всю Европу, требуя от нас нейтралитета по союзному трактату. И Наталья Петровна в Потсдаме ему не указ: закон на его стороне. А венский двор… Венский двор станет слать курьеров, заклиная нас о помощи во имя старой дружбы и христианского долга.
— И что мы им ответим? — прищурился Пётр.
— Ничего, — отрезала императрица-мать. — Покуда генералы не скажут своё слово. Нужен Военный совет, сынок. Настоящий, не кабинетный.
— А где их взять, генералов-то? — с досадой усмехнулся царь. — Христофор Антонович в Тавриде, обустраивает верфи и караулит турок, чтоб султан-столяр не вздумал учинить резьбу по нашим новым кораблям. Пётр Румянцев держит обсервационный корпус на лифляндском рубеже — аккурат сторожит границу, чтоб пруссаки ненароком в Курляндию не сунулись. Захар Чернышёв ещё чинами не вышел, чтоб корпусом командовать, хоть и небесталанный… Из всего высшего генералитета под рукой один Наум Сенявин.
Пётр повернулся к Озерову:
— Захар! Бери казачьих курьеров. Эстафетой, на свежих конях, днём и ночью! Румянцеву в Ригу: полки держать в первой готовности, порох выдать на руки, фураж стянуть к заставам, но через границу — ни ногой, покуда от меня личного приказа тайной цифирью и с сургучной печатью не поступит. Миниху в Херсонес: беречь приморские крепости и ни одного солдата на север не отпускать. Сенявину в Адмиралтейство — через полчаса быть здесь. Приведём в чувство Балтийский флот, а то застоялся без дела. Шевелись, Захарка!
Озеров без лишних поклонов щёлкнул каблуками и исчез за дверью.
* * *
Приказ командующего флотом адмирала Наума Акимовича Сенявина о приведении кораблей эскадры в полную боевую готовность упал на офицерские каюты как раскалённое пушечное ядро.
На борту линейного фрегата «Полтава» переполоха не было: сказывалась петровская выучка. Боцманские дудки свистели отрывисто и зло, матросы скалывали намёрзший лёд, на орудийных палубах с грохотом перекатывали и крепили по-штормовому тяжёлые орудия, а из цейхгаузов поднимали просмоленные холщовые чехлы для такелажа.
Лейтенант Роман Таннарил — племянник императрицы-матери и двоюродный брат царствующего государя — стоял на юте, уперев руку в эфес флотской шпаги. Не альвийского меча, что удивительно, а самой обычной офицерской шестигранной «тыкалки». Мол, на корабле она сподручнее. Шёлковые золотистые волосы альва трепал балтийский ветер, открывая изящные острые уши. Кафтан морского офицера — зелёный с белыми отворотами и медными пуговицами — сидел на нём безукоризненно. Для сородичей Романа флотская служба оставалась диковинным, пугающим чудачеством: Благословенный народ всё ещё боялся большой солёной воды. Но Таннарил за пятнадцать лет службы прикипел к просмоленному дубу и грохоту орудийных салютов сильнее, чем к тихим садам родовых поместий.
— Роман Михалыч! — окликнул его поднявшийся по трапу лейтенант Алексей Головин. Старый товарищ, с кем делили не одну чарку и на штормовых вахтах, и в припортовых трактирах, одёрнул епанчу и встал рядом, глядя на суету орудийной палубы. — Пушки велят расчехлить, канатные ящики перебрать, сухарей на четыре месяца в трюмы грузить… Уж не на датчан ли выходить готовимся? Или англичанин в Зунд прорвался?
Альвийский княжич усмехнулся, покачав головой:
— Были б датчане — Сенявин бы самолично на рейде матерком понукал, Алёшка. Нет, тут дело тоньше. Курьеры из Петербурга летят один за другим.
— Так что стряслось-то?
— А нам с тобой по скромности чина докладывать никто не станет, — спокойно ответил Роман, глядя в серую стылую даль, туда, где за горизонтом лежали проливы. — Государь Пётр Петрович и адмирал знают, куда эскадру вести. Наше дело лейтенантское: чтоб канаты держали, паруса ставились в минуту, а канониры били без промаха.
— Да хоть бы и в бой, — вздохнул Головин, ловя пятернёй едва не сбитую ветром треуголку. — Зима эта проклятая в гавани печёнки проела. Лишь бы пороху дали вволю.
— Дадут, — глаза альва на миг блеснули холодным изумрудным светом. — Отечество нынче такое, Алёшка, что без пороха ни дня не живёт. Ежели велят — хоть против самого чёрта «Полтаву» поведём. А ты ступай, проверь нижний дек. Кажется мне, третий плутонг банники не тем составом чистит. Не дай бог адмирал заметит — с обоих шкуру спустит, невзирая на то, чья кровь в каких жилах течёт.
* * *
Тем временем известие о демарше Марии-Терезии неслось по трактам Европы, взрывая кабинеты министров и наводя панику на монаршие дворы.
В Версале Людовик XV, узнав о вторжении Брауна в Силезию, в ярости опрокинул на паркет шахматный столик. Французский король рассчитывал держать баланс: связать Россию браком своей дочери, дать Британии захлебнуться в шотландской смуте и неспешно диктовать условия ослабевшей Вене. И вот теперь австриячка сама, по собственной дурости, преподнесла Фридриху повод для триумфа! Франция оказывалась в дураках: спасать Австрию было противно всякой версальской политике, а допустить чрезмерного усиления Пруссии не желал ни один министр.
В Ганновере бывший владыка морей Георг, прозябавший в родовом курфюршестве после позорного бегства из Лондона, рвал остатки седых волос. С падением австрийского фланга рушились последние надежды на сколачивание антишведской коалиции. «Сумасшедшая венская девка!» — хрипел ганноверец, пиная стулья в покоях Херренхаузена.
