В Стокгольме королева Елизавета Петровна и её супруг Карл встретили депешу звонким хохотом. Для шведов, победоносно державших за горло разорённую Англию, австрийская авантюра стала лучшим подарком: Европе теперь было совершенно не до берегов Туманного Альбиона. Континент сам погружался в пламя войны.
В Варшаве и мелких немецких княжествах воцарился неописуемый шок. Шляхтичи окончательно лишились рассудка, запираясь по усадьбам и ожидая, чей сапог первым перешагнёт через польский рубеж — прусский или русский.
А в Санкт-Петербурге, в том же Малом кабинете, разговор за закрытыми дверями шёл уже о делах внутренних, но не менее опасных.
— Андрей Иваныч нам всю обедню испортить может, — негромко, но с нажимом говорил канцлер Кузнецов, перебирая донесения тайных агентов. — Остерман на австрийском пенсионе сорок лет сидит. Для него союз с Веной — святыня, основа всей его карьеры. Едва послы императрицы явятся с плачем — старый лис начнёт мутить воду в Сенате. Станет кричать о попранных трактатах, о долге перед покойным императором Карлом, заставит сенаторов писать слёзные прошения о помощи Марии-Терезии. Куда прикажете его деть, государь? Сызнова в ссылку? Рановато, шуму наделаем пред чужеземными дворами…
Пётр усмехнулся, глядя на мать:
— Что скажешь, матушка?
— Не трогай его, Петруша, — покачала головой Раннэиль. — Андрей Иванович — воробей стреляный, чутьё у него звериное. Он на рожон не полезет, коли увидит, что сила не за ним. Оставь его на месте, но глаз не спускай.
Царское решение, однако, запоздало ровно на час. Дверь кабинета осторожно приотворилась, и вошёл запыхавшийся обер-секретарь Ермолов:
— Ваше императорское величество! От вице-канцлера графа Остермана нарочный с известием.
— Ну? Чего пишет старый чёрт?
— Заболели тяжело его сиятельство, государь. Подагра жестокая приключилась, да такая, что ни руки, ни ноги не действуют, от боли криком кричат. Слегли в постель, велят кланяться и передать: покуда господь не попустит облегчения в страданиях телесных, к делам государственным приступить никак не способны. Доктора лейб-медицинские уже при нём, припарки ставят.
Пётр на мгновение опешил, а затем запрокинул голову и расхохотался во всё горло — густо, раскатисто, по-отцовски:
— Каков лицедей! А? Подагра у него! Политическая подагра, чтоб его приподняло да шлёпнуло! Едва жареным запахло, едва понял, что за Австрию вступаться не станем — так сразу под одеяло с головой! Ай да Андрей Иваныч!
— Зато тихо будет, — с облегчением улыбнулся Кузнецов. — Пусть полежит. Недельки две-три в подушках похнычет, пока Фриц дело в Силезии сделает, а там и ножки волшебным образом ходить начнут.
* * *
Обманчиво тёплое солнышко ранней весны начало подтачивать невские льды, огласив столицу звоном капели. И в эти светлые дни Санкт-Петербург отпраздновал вторую свадьбу — тихую по меркам версальской роскоши, но всё же исполненную глубокого величия.
Венчали великого князя Павла Петровича и наречённую великую княжну Екатерину Алексеевну.
Не было здесь заносчивой пышности, коей кичилась Елизавета Алексеевна — «Бурбонша», как её с лёгкой руки Петра Петровича за глаза называли придворные. Екатерина стояла под венцом в белом атласном платье без единого кринолина, пошитом по изящным альвийским лекалам, а её тёмные локоны украшал лишь скромный венок из живых миртовых ветвей да бриллиантовые шпильки — подарок Раннэиль. Но то, как четырнадцатилетняя княжна держала себя под сводами собора, заставило замолчать даже самых спесивых вельмож.
Она не опускала глаз. Она произносила слова брачного обета на русском языке без запинки, с такой твёрдой и ясной верой, словно крестилась в православной купели изначально. Когда архиепископ Амвросий надел кольца, Павел бережно и крепко сжал её маленькую тонкую руку. Юный царевич, обычно чуждавшийся придворного блеска, смотрел на свою молодую супругу с неприкрытым восторгом: он нашёл себе не игрушку, но равного соратника, готового делить с ним чертежи, книги и государственные думы.
Раннэиль, стоявшая подле Петра, перекрестила молодых, прошептав едва слышно:
— Благослови вас господь, дети мои. Крепче держитесь за эту землю… она не прощает слабости.
Пётр Второй усмехнулся в усы, салютуя брату бокалом венгерского:
— Совет да любовь, Павлушка. А теперь держись: книги книгами, а наследников империи подавай в срок!
* * *
Пока в Петербурге звенели свадебные кубки, в Силезии происходило именно то, что и должно было происходить. Фридрих Великий показал миру то, что военные теоретики позже назовут чудом маневренной войны. Те самые сорок восемь часов, потрясшие основы европейского военного искусства.
Прусская военная машина, выпестованная капральской палкой «короля-солдата» и доведённая до совершенства его сыном, сработала как единый часовой механизм. Пока австрийский генерал Браун неспешно обустраивал полевые лагеря, ожидая подхода обозов из Моравии, а барон Тренк со своими дикими пандурами пьянствовал в разгромленных прусских селениях, из тумана без барабанного боя вынырнули прусские авангарды.
Двадцать четыре тысячи отборных синих кафтанов шли не колоннами — они двигались стремительными параллельными линиями, сметая всё на своем пути.
Первый удар пришёлся на пандуров Тренка. Хорваты, великолепные в засадах и набегах, оказались совершенно беспомощны перед железной стеной потсдамских гренадер. На дистанции тридцати шагов пруссаки дали единственный залп, затянувший низину свинцом, и без крика, в гробовом молчании, ударили в штыки. Через двадцать минут банда Тренка перестала существовать: один лишь барон бежал в одних исподних штанах, бросив награбленное золото и полковые значки.
Спустя шесть часов у высот Находа кавалерия Зейдлица буквально растоптала спешно разворачивающиеся батальоны Брауна. Австрийцы не успели даже построить каре: прусские гусары врезались во фланг пехоты с такой яростью, словно мстили за все унижения своего короля.
Через тридцать шесть часов после начала операции передовые полки Винтерфельда вошли в Нейссе.
Через сорок восемь часов над цитаделью Глогау взвился чёрный прусский орёл.
Силезия — богатейшая, цветущая жемчужина австрийской короны, с её ткацкими мануфактурами, соляными копями и плодородными долинами — пала к ногам Фридриха. Австрийская армия откатывалась за перевалы Крконоше в паническом беспорядке, бросая артиллерию и обозы.
Стоя на валу взятой крепости Глац и глядя на простирающиеся к горизонту силезские равнины, Фридрих опустил шпагу в ножны и язвительно бросил свите:
— Передайте курьером в Вену мою глубочайшую благодарность её величеству Марии-Терезии. Она хотела войны? Я принял её подарок. Отныне Силезия подчиняется Потсдаму. И если императрица вздумает потребовать её обратно… что ж, у меня ещё осталось пороха на саму Вену!
Европа содрогнулась во второй раз за этот год. Старый мир окончательно рухнул в тартарары. Начиналась новая эпоха, где на шахматной доске оставались лишь сильнейшие. И Россия, стоявшая на востоке нерушимым гранитным утёсом, только начинала свою великую партию. И были в Европе умные головы, которые это понимали. Только одни считали, что бессмысленно бороться со сходящей с гор лавиной, а другие…Другие пытались предпринять меры, чтобы любой ценой сохранить конструкцию Вестфальского мира 1648 года, которая не предусматривала наличия такой силы, как Россия.
Фридрих Прусский показался им идеальным инструментом…
Глава 15
15
Весенний невский ледоход ломал ледяные заторы с глухим, пушечным гулом, отдаваясь дрожью в набережных Васильевского острова. Весна в Санкт-Петербурге была обманчива: припекавшее полуденное солнце щедро топило сугробы, но стоило налететь с залива сырому шквалу, как мокрая земля схватывалась стеклянной коркой, заставляя кучеров нещадно креститься на поворотах.
