Чарльз Эдуард смотрел в жёсткие глаза генерала, и в голове его вдруг всплыли древние хроники, которые он читал в детстве. Девятый век. Данелаг. Времена викингов, когда северные ярлы сажали на трон марионеточных саксонских королей, диктуя им свою волю и взимая «данегельд» — «датские деньги» — за каждый вздох.
Круг замкнулся. Свирепые скандинавы через семь столетий вернулись на остров. И он, последний из Стюартов, был всего лишь знаменем на их драккарах.
* * *
В Риме, в Апостольском дворце, царили промозглый сырой февральский сквозняк и уныние. Дождь заливал статуи на площади Святого Петра, превращая мостовые в скопище жёлтых глинистых луж.
Папа Бенедикт XIV — в миру Просперо Ламбертини — сидел в кресле у жаровни, читая донесение. Понтифик был человеком глубокого ума, тонкой иронии и безукоризненной практичности. В отличие от многих своих предшественников, он начисто был лишен фанатического пыла и смотрел на дела европейские с трезвой грустью уставшего пастыря.
Перед ним на коленях замер монсеньор из Конгрегации пропаганды веры, чье лицо сияло экстатическим восторгом:
— Ваше Святейшество! Это чудо Господне! Десница Всевышнего сокрушила еретиков! Законный католический монарх вошёл в Лондон! Трон Стюартов восстановлен! Неужели настало время объявить юбилейный год и направить в Англию легатов для воссоединения со Святым Престолом?
Бенедикт XIV медленно закрыл табакерку из слоновой кости, щелкнув крышкой, и с глубоким вздохом потер переносицу.
— Встаньте, монсеньор, — сухо проговорил папа на мягком болонском диалекте. — Не позорьте свой сан пустой восторженностью.
— Но… Святой Отец! Король-католик в Англии!
— Король-католик, которого посадили на трон штыки лютеранских полков русской королевы Швеции Елизаветы, — ядовито усмехнулся понтифик. — Какая ирония… Вы хоть на минуту задумались своим скудным разумом, что произойдёт, если мы сейчас пошлём в Лондон легатов с буллой о восстановлении тридентского канона?
Папа поднялся и подошел к окну, глядя на мокрый купол собора:
— Английское дворянство держит в своих руках монастырские земли уже два столетия. Английские купцы — закоренелые протестанты. Если молодой Чарльз посмеет сделать хотя бы полшага в сторону Рима — англичане перережут шведов во сне, а самого Стюарта повесят на воротах Тауэра. И это будет меньшая из бед.
Бенедикт XIV обернулся к кардиналу:
— Наша казна пуста. В Италии хозяйничают испанцы, австрийцы и французы, превратившие Романью в проходной двор для своих армий. Неаполитанский король требует от нас уступок, Мария-Терезия сердится за непризнание её мужа императором, а французские епископы едва ли не открыто заигрывают с янсенизмом. Нам не хватало ещё ввязаться в английскую авантюру, дабы озлобить против себя половину Европы.
Понтифик вернулся к столу и махнул рукой:
— Пошлите королю Чарльзу поздравление. Тёплое, но крайне осторожное. Благословите его… на сохранение мира. Никаких легатов. Никаких требований о реституции церковных имуществ. Молитесь за его здравие, монсеньор, но помните: Англия потеряна для Рима бесповоротно, и деревянный крестик Стюарта не перевесит железа шведских мушкетов и палашей. Ступайте.
* * *
В Потсдаме, в рабочем кабинете короля Фридриха, весть о капитуляции Лондона произвела эффект разорвавшейся картечной гранаты.
Король стоял у окна, сжимая в побелевших пальцах депешу из Гамбурга, и лицо его было белее накрахмаленного кружева жабо.
— Ганноверы… всё, — пробормотал он, и тут же начал бушевать. Голос его сорвался на визг. — Идиоты! Бездарные, разжиревшие на пудингах свиньи! Проиграть богатейшее королевство за два месяца горстке голодранцев и шведским авантюристам!
Фридрих круто развернулся к Винтерфельду. В глазах прусского монарха горел бешеный, лихорадочный огонь:
— Вы понимаете, Ганс, что это значит? Дядюшка Георг теперь — просто курфюрст Ганноверский! Мелкий немецкий князёк, сбежавший в свою деревню! Британского флота больше нет для нас! Британских субсидий нет! Англия теперь — фактория Стокгольма и Петербурга!
Король зашагал по комнате, нервно покусывая ноготь большого пальца:
— Швеция… Эта подлая девка Елизавета и её дурачок муж теперь держат в кулаке всё Балтийское и Северное моря. Они захотят вернуть Штральзунд. Они потребуют обратно Бремен и Верден, которые англичане отобрали у них тридцать лет назад! Мы вновь окажемся окружены шведами со всех сторон!
— Но, сир… — осторожно подал голос Винтерфельд. — Чарльз Стюарт нищ. Вся Англия разорена. Новый король сидит на пепелище. Ему до зарезу нужны деньги.
Фридрих замер, вскинув голову:
— Деньги… Да! Вы правы, Ганс! К Стюарту можно подобрать золотой ключик. Пруссия бедна, но мы можем посулить ему… мы можем расплатиться чем-то, что нам не принадлежит! Пообещать ему французские колонии? Нет, Луи его союзник. Австрийские земли в Нидерландах? Возможно… Если стравить Стюарта с Веной, если внушить ему, что Габсбурги поддерживали Ганноверов…
Король прохаживался по кабинету, лихорадочно перебирая в уме варианты сложнейшей дипломатической интриги. Ему нужен был повод. Ему нужна была искра, чтобы разжечь пожар в другом месте и отвести угрозу от прусских рубежей.
Здесь в самый раз бы пригодилась та авантюра с Тренком и его разбойниками пандурами. Король уже раскрыл рот, чтобы отдать Винтерфельду соответствующий приказ, как в этот самый миг двери кабинета с треском распахнулись. На пороге стоял адъютант в дорожном кавалерийском плаще, залепленном талым снегом и грязью, тяжело дышавший после бешеной скачки.
— Ваше величество! Экстренное донесение с границы Силезии!
Фридрих вскинул голову:
— Что там?
— Австрийцы, сир! — выпалил офицер. — Пандуры барона Тренка и четыре регулярных батальона генерала Брауна сегодня на рассвете без объявления войны перешли границу! Таможня сожжена, передовые разъезды венгерских гусар ведут бой с гарнизонами!
В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.
Винтерфельд замер с открытым ртом. Сам Фридрих стоял неподвижно несколько секунд, словно громом пораженный. А затем…
Затем лицо прусского короля озарилось такой торжествующей, хищной, дьявольской радостью, какой генерал не видел на нём уже много лет. Фридрих запрокинул голову и расхохотался — громко, язвительно, до слез.
— Сама! — вскрикнул король, с силой хлопнув ладонью по столу. — Сама, дура венская! Сама полезла в капкан!
Он подбежал к карте, глаза его пылали:
— Она решила, что раз Ганноверы потеряли Британию, я остался беззащитен! Она подумала, что может безнаказанно пощипать прусского орла, пока в Лондоне пожар! О, святая католическая простота!
Фридрих повернулся к Винтерфельду, и голос его звенел не только бурной радостью, но и чеканной сталью.
— Ганс! Трубите сбор! Немедленно поднять всю армию! Полки Потсдама, Магдебурга, Берлина — на марш в Силезию!
Король выхватил кинжал и с силой вонзил его остриё в карту прямо на границе Австрии:
— На нас напали! Австрия — агрессор перед лицом всей Европы! Петербург связан трактатом: царь Пётр не сможет сделать и шага в защиту Вены, ибо его руки связаны статьями о ненападении, а моя дражайшая супруга Наталья лично подтвердит, что пруссаки лишь защищают свои очаги!
Фридрих шагнул к двери, бросив адъютанту:
— Коня мне! Мы выступаем на рассвете. И клянусь короной Гогенцоллернов: на сей раз я не остановлюсь, пока вся Силезия до последнего камня не станет прусской! Подарок Марии-Терезии принят! По коням!
Глава 14
14
Ветер над Невой швырял в лицо ледяную охтинскую крупу вперемешку с мелкой кирпичной пылью. Но молодого государя нисколько не заботила плохая погода. Он, конечно, точно так же простужался, как и его батюшка, однако несокрушимое здоровье, унаследованное от матушки, выручало. «Двужильный», — говорили о нём солдаты, рабочие с верфи или строек.
