Внутри повозки на продавленном соломенном тюфяке трясся человек в рваном дорожном плаще и надвинутой на самый нос мятой треуголке.
Король Пруссии Фридрих Второй бежал из-под Митавы. Без конвоя. Без пышной свиты. Рядом с ним сидел лишь верный Винтерфельд с перевязанной грязной тряпкой левой рукой — след русской картечи под Иецавой — да адъютант, чьи глаза покраснели от двух суток без сна. Лицо короля было серым от дорожной пыли, щеки ввалились, а на небритом подбородке виднелась запёкшаяся ссадина: жеребец монарха оступился на гати во время ночного бегства, и венценосный полководец вылетел из седла прямо в болотную тину, напоровшись лицом на старую ветку.
— Где мы? — хрипло спросил Фридрих, не поднимая головы.
— Подъезжаем к корчме близ Тильзита, ваше величество, — отозвался Винтерфельд, осторожно выглянув в щель между шторками. — Лошади падают. Надо перепрягать, иначе мы застрянем в этих проклятых болотах намертво.
— Никаких истинных имен, — процедил король сквозь зубы. — Я — барон фон Клейст, советник потсдамской счётной палаты. Вы — мои секретари. Пережили нападение разбойников, едва спаслись. Если кто-то из кёнигсбергских патрулей Натальи признает меня… нам конец.
Повозка со скрипом замерла у приземистой, сложенной из замшелых валунов корчмы «Под золотым вепрем». Из распахнутых дверей тянуло запахом кислой капусты, жареного сала, дешёвого пива и трубочного чада.
Фридрих, запахнув плащ по самый подбородок и хромая на отдавленную ногу, прошел в дальний, полутёмный угол трактира, стараясь не встречаться взглядом с сидевшими за длинными столами местными бюргерами и возницами. Винтерфельд швырнул трактирщику серебряный талер.
— Пива, горячего окорока и шесть свежих лошадей на запряжку! Живо!
Трактирщик, кланяясь, выставил перед «бароном» кружки с пенным элем и бросил на стол несколько свежих газет и брошюр.
— Угощайтесь, господа проезжающие. Почтовый пакетбот из Гамбурга только утром пришел в Мемель, почту на перекладных доставили. Вся Германия только об этом и гудит!
Фридрих машинально потянулся к верхней газете — свежему номеру «Гамбургского корреспондента». Но взгляд его упал не на текст.
Прямо под газетой лежал сложенный вчетверо летучий листок — ядовитый, отпечатанный на плохой серой бумаге сатирический памфлет, какими обычно торговали бродячие книгоноши на ярмарках Франкфурта и Лейпцига.
На первой полосе красовалась великолепная, мастерски вырезанная гравюра.
Король оцепенел. Пивная кружка замерла в его руке.
На гравюре был изображён он сам. Худой, носатый человечек в сползающем парике и рваных панталонах, выронивший из дрожащих рук флейту и поломанную шпагу, в диком ужасе удирал по лужам, теряя башмаки. А за ним…
За ним неслись четыре разъярённые женщины, чьи лица были выписаны с беспощадным, убийственным сходством.
Впереди, на гнедом скакуне, в драгунском мундире и с занесённым палашом летела его собственная законная супруга — Наталья Петровна, в прусской короне на голове вместо треуголки. Следом, задрав подол модного платья и потрясая тяжёлым адмиралтейским якорем, мчалась шведская королева Елизавета, её старшая сестрица. С фланга, верхом на медведе, замахивалась прямым альвийским мечом разгневанная остроухая воительница в мундире своего подшефного полка — Анна. А замыкала погоню венская эрцгерцогиня Мария-Терезия, целясь беглецу в спину тяжёлым мешком с надписью: «За Силезию!».
Под карикатурой красовались жирные рифмованные строки на нижненемецком:
'Беги, потсдамский петушок, спасай худые ляжки!
Четыре бабы вкруг тебя сорвали все подтяжки!
Хвалился шпагой и полком, пугал весь белый свет,
А бабий веник проучил — и дутой славы нет!'
Фридрих побелел так, что ссадина на его подбородке стала казаться багровой раной. Пальцы монарха судорожно сжались, сминая бумагу в бесформенный комок. В глазах короля плескалось такое унижение, перед которым мерк даже позор бегства с поля только что проигранного сражения. Вся Европа… Весь просвещённый мир теперь потешался над ним! Великий полководец, философ и завоеватель выставлен школяром, выпоротым четырьмя венценосными бабами!
— Сир… — встревоженно шепнул Винтерфельд, заметив состояние господина. — Не привлекайте внимания… Что там?
Фридрих не ответил. Дрожащей рукой он отбросил памфлет и схватил сам «Гамбургский корреспондент». Глаза монарха лихорадочно забегали по строкам официальных известий, и внезапно… дыхание его перехватило.
— Винтерфельд… — прохрипел король, и в голосе его прорезались нотки безумного, ошарашенного изумления. — Поглядите сюда…
Генерал склонился над газетой.
На второй полосе крупным шрифтом было набрано срочное сообщение из Праги.
«Имперские войска перешли границу Силезии. Фельдмаршал-лейтенант граф фон Браун во главе сорокатысячной армии Её Римско-Королевского Величества Марии-Терезии овладел перевалами Крконоше и осадил крепость Глац. Австрия объявила о начале священной войны за возвращение отторгнутых провинций. Венский манифест гласит: покуда узурпатор Фридрих занят разбоем на севере, имперский орел вернет своё достояние!»
Фридрих выронил газету на стол. В тишине трактирного угла прусский король медленно поднял глаза на своего генерала. Минуту назад он казался раздавленным червём. Но теперь…
Теперь лицо Фридриха преобразилось. Губы его искривились в той самой страшной, оскаленной усмешке загнанного волка, которому судьба внезапно дала последний, кровавый шанс.
— Она пошла на Силезию… — прошептал монарх, и плечи его затряслись от беззвучного, зловещего смеха. — Дура венская… Она полезла возвращать Глац, решив, что я сгнил в курляндских болотах!
Король вскочил из-за стола, начисто забыв о конспирации, и с силой грохнул оловянной кружкой о доски так, что пиво выплеснулось на сатирический памфлет:
— К черту Кёнигсберг! К черту Наталью и её ландтаг! Лошадей, Винтерфельд! На Берлин! На Франкфурт! Собирать магдебургские резервы! Мы идём в Силезию! Я не взял Курляндию, но клянусь короной — я утоплю полки Марии-Терезии в самой грязной австрийской луже, какую только найду! По коням, господа! По коням!
Под изумлёнными взглядами трактирных посетителей, служек и хозяина прусский король ринулся к выходу, распахивая двери навстречу весеннему ветру, готовый бросить Европу в новое, ещё более страшное пламя войны.
* * *
Конский топот на Митавском тракте не затихал вторые сутки, но к полудню шестого мая земля загудела по-особенному — глухо, тяжело, размеренно. Так двигалась не разбитая кавалерия и не суетливые обозы: так шагала русская лейб-гвардия.
Пётр Второй загнал под своими полками три конных смены, но покрыл расстояние от Санкт-Петербурга до Митавы за неслыханные для весенней распутицы девять дней.
Впереди на мокром от мыла вороном скакуне летел сам государь. Преображенский мундир царя был заляпан дорожной грязью до самых плеч, лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени от бессонной скачки, а пальцы в мокрых кожаных перчатках судорожно сжимали поводья. За его спиной, в двух верстах позади, вздымая тучи брызг, мерным шагом двигались батальоны Семёновского и Преображенского полков, подгоняемые барабанным боем, да рысью шли три сотни донских казаков.
О победе под Иецавой царь узнал ещё под Бауской от эстафетного курьера Румянцева. Но в той депеше молодой полководец приписал в самом конце, не уставной цифирью, а торопливой, сбивающейся скорописью: «Государыня-мать слегла. Жива, но лекари чают худшего. Спешите, государь».
И Пётр гнал коня, не щадя ни себя, ни свиты.
Ворота Митавского замка распахнулись перед императором без оклика: часовые ингерманландцы и курляндские егеря лишь молча брали на караул. Царь соскочил с седла прямо в грязь внутреннего двора, не дожидаясь стремени, бросил поводья подбежавшему Захару Озерову и, перескакивая через три ступени, взлетел по парадной лестнице.
