— Где она?!! — хрипло бросил Пётр навстречу вышедшему в галерею старшему княжичу Алексею Энвенару.
— В Малой опочивальне матушки Анны, государь, — тихо ответил альв, склоняя голову. — Торопитесь. Снадобья больше не держат…
Пётр рванул на себя тяжёлую дубовую дверь.
В комнате царил прохладный, скорбный полумрак. Пахло ладаном, каплями ландышевой воды и тем особым, тонким ароматом увядающих трав, который в прежнем мире альвов предшествовал Великому Уходу.
У изголовья высокой кровати неподвижным изваянием застыла Елизавета Брюс. Лицо целительницы было мокрым от беззвучных слёз; её тонкие пальцы лежали на запястье Раннэиль, улавливая последние, затухающие толчки крови. В углу на коленях молилась герцогиня Анна Иоанновна, прижимая к груди золотой наперсный крест.
Пётр сделал шаг, и половицы под его тяжелыми ботфортами жалобно скрипнули.
— Мама…
Раннэиль медленно, словно сквозь толщу глубокой морской воды, открыла глаза. Изумрудный свет в них почти иссяк, уступив место мягкому, неземному серебру. Но увидев вошедшего гиганта в заляпанном грязью мундире, умирающая альвийка словно преобразилась.
— Петруша… — голос её прозвучал чисто, ясно, без предсмертной немощи. — Доехал, сынок…
Царь рухнул на колени прямо у постели, сжав её холодные как лёд пальцы в своих больших мозолистых ладонях. Плечи молодого самодержца, перед чьей волей только что склонилась Европа, мелко задрожали.
— Мама… Зачем? — с глухим, детским отчаянием прошептал Пётр, прижимаясь лбом к её руке. — Зачем ты пошла в атаку? Я ведь просил… Я ведь молил тебя беречь сердце! Румянцев бы справился сам! Салтыков держал полки! Зачем, мама?
Раннэиль слабо, с бесконечной лаской провела кончиками пальцев по его жёстким тёмным волосам, расправляя сбившиеся пряди.
— Не кори себя, сынок… — прошептала она. — И Румянцева не кори. Так было предначертано. Моё сердце… оно отмерило свой срок ещё тогда, когда опустили плиту над твоим батюшкой. Я взяла эти годы в долг. У бога, у времени, у этого мира… Ради вас, детей моих, жила. Чтобы поставить тебя на трон. Чтобы сберечь наследие батюшки.
Она перевела дыхание. Грудь её вздымалась с видимым усилием, но взгляд становился всё более отрешённым, устремляясь куда-то поверх головы сына, сквозь каменные своды замка.
— Я победила, Петруша… Фридрих сломан. Пруссия расколота надвое. Сестрица твоя Наталья держит Кёнигсберг. Шведы стоят в Лондоне… Границы целы. Трактаты нерушимы. Клятва моя исполнена до конца… Нынче… твоё время…
— Мама, не уходи, — давясь слезами, шептал царь, снова чувствуя себя ребёнком — тем самым, что беззвучно плакал у ложа умирающего отца. — Поживи ещё… Ради Машеньки, ради Павла, ради внуков! Бабетта ждёт ребёнка, мама! Ты должна увидеть моего сына!
— Я увижу его, сынок… Оттуда увижу, — Раннэиль чуть повернула голову к Галариль. Целительница поняла без слов: сделав шаг назад, она потянула за руку Анну Иоанновну, увлекая её прочь из комнаты. Дверь закрылась.
Мать и сын остались одни.
— Слушай меня, Петруша, — голос альвийки ненадолго окреп, наполнившись железной государственной волей. — Последний мой наказ тебе. Слушай и помни каждое слово.
Пётр поднял заплаканное, искаженное болью лицо.
— Слушаю, мама.
— Фридрих разорвёт австрийцев, но сам надорвётся. Не добивай его сразу. Держи баланс. Пусть Берлин и Вена обескровят друг друга до обморока. Сильная Австрия опасна для наших южных границ, сильная Пруссия опасна для севера. Разделяй их, сынок. Держи Наталью в Кёнигсберге: Восточная Пруссия должна остаться под нашей рукой навсегда. Это ключ к морю… Миниху — полное снабжение по первому слову. Флот Черноморский — твоё детище — усиливай… Выходи далее, на простор. Батюшка мечтал — ты исполнишь…
Она судорожно сжала его пальцы.
— Береги Екатерину. Фике… В этой девочке живёт великий дух. Она умна, хватка и предана России больше, чем собственной матери. Но и следи, есть у неё слабости, как у прочих… Помогай ей и Павлу. Из них выйдет надёжная опора твоему трону… И Машеньку… Береги сестру. Она взяла от меня кровь Благословенного народа в полной мере. Не отдавай её замуж за кого-то из немецких князьков, они её недостойны… Пусть выйдет за того, кто станет ей истинным мужем, а не политическим ярмом…
— Всё сделаю, мама! Всё исполню…
Раннэиль глубоко, прерывисто вздохнула.
Боль под лопаткой вдруг исчезла. Совсем. Каменная плита, давившая на грудь многие годы, растворилась в тёплом, ласковом сиянии. Лицо императрицы-матери разгладилось: морщинки у глаз пропали, седина в золотых волосах вспыхнула чистым солнечным светом, возвращая ей облик той самой лихой разбойницы — Лесной Принцессы, что двадцать лет назад встретила русского царя в петергофских коридорах.
Она смотрела в угол комнаты, и зрачки её расширились от немого, неземного восторга.
Там, в полумраке у окна, стояла высокая, долговязая фигура в потёртом кафтане с медными пуговицами. Пётр Алексеевич. Как всегда — с любимой трубкой в зубах, чуть склонив голову набок, смотрел на неё с той самой кривоватой, бесконечно родной усмешкой, которую она помнила каждую секунду своего вдовства. И рука его, широкая, плотницкая, была протянута к ней.
— Петруша… — с блаженной улыбкой выдохнула Раннэиль. — Ты пришёл…
Её пальцы в ладонях сына дрогнули и мягко, безвольно разжались. Дыхание замерло.
Голова альвийской княжны и всероссийской государыни Анны Петровны плавно склонилась на подушки. Лицо её застыло в выражении такого глубокого, нерушимого покоя и счастья, какого живые не видят на этой земле.
Раннэиль из Дома Таннарил ушла к своему супругу.
Тишину опочивальни разорвал страшный, сдавленный, звериный крик молодого императора, упавшего грудью на безжизненное тело матери.
— Мама-а-а!..
* * *
Траурный кортеж двигался от Митавы к Санкт-Петербургу шестнадцать дней.
И на всём протяжении этого пути — через курляндские равнины, лифляндские мызы, древние псковские пригороды и новгородские погосты — не было ни одного селения, где бы народ не высыпал навстречу процессии. Крестьяне в овчинных тулупах, латышские хуторяне, русские посадские люди стояли на коленях в дорожной весенней грязи вдоль тракта, осеняя себя крестным знамением и оплакивая «матушку-заступницу».
У неё были острые уши, чужая кровь и тончайшее чутьё существа из иного мироздания. Но для этой огромной, суровой северной страны она стала подлинной матерью — той, что девять лет держала державу на своих хрупких плечах, не позволив растащить её по сундукам ни спесивым боярам, ни жадным европейским соседям.
Впереди кортежа шагом шёл Ингерманландский драгунский полк с опущенными знамёнами.
А в Санкт-Петербурге весть о кончине императрицы-матери встретили мёртвой, оцепенелой тишиной. При дворе не было интриг. Даже те вельможи, что втайне роптали на засилье «остроухих», ныне искренне крестились и служили панихиды. Сенат, чьей главой Раннэиль пробыла совсем недолго, облачился в глубокий траур; в Адмиралтействе приспустили андреевские флаги на всех фрегатах и верфях.
Отпевание в Петропавловском соборе длилось четыре часа. Архиепископ Амвросий служил со слезами на глазах, скорбно молчали главы альвийских Верных Домов, а рядом с гробом, сменяя друг друга, стояли на коленях двое братьев: молодой государь Пётр Второй и великий князь Павел. Чуть позади, бледная, в траурном креповом покрывале, тихо всхлипывала царица Елизавета Алексеевна, а рядом с ней, прямая как струна, держа за руку плачущую Машеньку, замерла великая княгиня Екатерина — Фике.
Маленькая немецкая принцесса не плакала. Но в её серьезных глазах горела твердая, холодная клятва: «Я не подведу тебя, матушка. Всё, чему ты меня научила, я сохраню. Россия не склонится ни перед кем».
Тяжелая мраморная плита с глухим каменным стуком опустилась на место, встав вровень с могилой Петра Великого. Золотые буквы надписи засияли в свете сотен поминальных свечей: «Благоверная Государыня Императрица Анна Петровна, урождённая Княжна Таннарил». И всего одна цифра — год смерти, 1744. Ибо точного количества прожитых лет альвы не исчисляли, измеряя свою прежнюю жизнь тысячелетиями и эпохами.
