Магия Крида была действительно невероятной. Жаль только, что сам он относился к людям как к неодушевлённым предметам, требующим ремонта.
Ольфария осталась в операционной одна, провожая взглядом счастливого пациента. Мужчина шёл по коридору, то и дело ощупывая грудь и живот — там, где ещё час назад были смертельные травмы. Его лицо светилось от радости человека, получившего вторую жизнь.
*Час назад он умирал*, — подумала она, снимая перчатки. *А теперь здоров как никогда.*
Она села на стул у операционного стола, неожиданно почувствовав усталость. Не физическую — моральную. Слишком много информации, слишком много потрясений за один день.
*«Организм — это единое целое. Лечение одного органа влияет на все остальные»* — эти слова Крида крутились в голове. Он говорил о медицине, но разве не то же самое можно сказать о жизни в целом?
Ольфария вспомнила свою прошлую жизнь в Москве. Переработки, хроническое недосыпание, постоянный стресс. Разве она не была «сломана»? Тридцатишестичасовые смены — это нормально? Жизнь от операции до операции без времени на себя — это здоровое существование?
А её коллеги в больнице? Татьяна Ивановна, которая уже десять лет пила антидепрессанты. Сергей из травматологии, который спивался после развода. Молодые интерны, которые выгорали на третьем году работы и уходили в частные клиники или вообще меняли профессию.
*Все мы в чём-то сломаны*, — с неожиданной ясностью поняла она.
Кто-то сломан физически — болезни, травмы, генетические дефекты. Кто-то эмоционально — депрессии, неврозы, психологические травмы. Кто-то духовно — потеря смысла жизни, цинизм, отчаяние.
И разве врач не должен это учитывать? Не должен смотреть на общую картину, а не только на конкретный симптом?
Ольфария встала и подошла к окну. Внизу по улицам шли люди — каждый со своими проблемами, страхами, болезнями. Физическими или душевными.
*«Чувства — роскошь, которую может позволить себе обычный врач в обычной больнице»* — вспомнились слова Крида.
Может быть, он был прав? Не в том, что люди — расходный материал. Но в том, что эмоции мешают принимать правильные решения. В московской больнице она сколько раз тратила время и силы на безнадёжных пациентов? Сколько часов просидела у постели умирающих, которым уже нельзя было помочь, вместо того чтобы лечить тех, кого ещё можно спасти?
*Сентиментальность*, — подумала она, используя слово Крида.
Но было ли это плохо? Разве сострадание не делает врача лучше? Разве не оно заставляет бороться до конца, искать новые методы, не сдаваться?
С другой стороны… Ольфария вспомнила случай из практики. Мальчик восьми лет, автомобильная авария, клиническая смерть продолжительностью двадцать минут. Они его вернули, но мозг был необратимо повреждён. Ребёнок провёл в коме полгода, потом стал овощем. Семья разрушилась, родители развелись, мать сошла с ума.
На реанимацию этого мальчика потратили ресурсы, которых хватило бы для спасения десятка других детей. Было ли это правильно?
*«Каждый час, потраченный на неперспективного пациента, — это час, украденный у тех, кого действительно можно спасти»*.
Жестокие слова. Но… логичные?
Ольфария покачала головой, пытаясь отогнать эти мысли. Нет, она не готова принять философию Крида полностью. Люди — не цифры в отчёте, не детали для ремонта.
Но кое в чём он был прав. Все мы действительно сломаны. И задача врача — не только лечить тело, но и понимать, как все части системы связаны между собой.
*Может быть, дело не в том, чтобы стать бесчувственным*, — подумала она. *А в том, чтобы научиться управлять чувствами. Использовать их как инструмент, а не позволять им управлять собой.*
Тонкая грань. Очень тонкая. И Ольфария пока не представляла, как по ней идти, не сорвавшись в пропасть цинизма с одной стороны или сентиментальности с другой.
Но попробовать стоило. Хотя бы ради тех людей, которых ещё можно спасти.
Часы показывали около двух дня, когда Крид отпустил Ольфарию на обед. Он исчез в своём кабинете с горой документов, а она решила воспользоваться свободным временем, чтобы лучше изучить клинику и познакомиться с коллегами.
Она уже знала Машу и Свету, видела других медсестёр, но с врачами пока не общалась. А ведь в таком большом медицинском учреждении должна была работать целая команда специалистов.
Ольфария прошла по коридорам пятнадцатого этажа, заглядывая в кабинеты. В большинстве царила обычная рабочая атмосфера — врачи принимали пациентов, медсестры заполняли документы, маги-техники обслуживали оборудование.
Но вот из одной из операционных донёсся необычный голос — низкий, хрипловатый, но удивительно мелодичный. Кто-то негромко напевал что-то на незнакомом языке.
Заинтригованная, Ольфария заглянула в дверь и замерла от удивления.
За пультом управления анестезиологическим оборудованием сидело существо, которое явно не было человеком. Невысокий, не более полутора метров ростом, худощавый, с длинными тонкими руками. Кожа пепельно-серого цвета, острые уши, выступающие скулы. Волосы — если это можно было назвать волосами — напоминали седую паклю.
Тролль. Настоящий тролль в медицинском халате.
— Простите, — осторожно сказала Ольфария с порога. — Не помешала?
Существо обернулось, и она увидела умные янтарные глаза и добродушную улыбку, открывающую мелкие, но очень белые зубы.
— О, новенькая! — обрадовался тролль, спрыгивая со стула. — Значит, вы и есть та самая ученица мастера Крида, о которой все говорят. Грим Каменное Сердце, анестезиолог.
Он протянул руку для рукопожатия. Ладонь оказалась удивительно тёплой и мягкой, несмотря на каменный вид кожи.
— Ольфария Минор, — представилась она. — А вы… вы действительно тролль?
— Горный тролль из клана Серых Утёсов, — с гордостью подтвердил Грим. — Правда, уже лет пятнадцать не видел родных гор. Зато получил образование!
Он указал на стену, где висел диплом в красивой рамке. Ольфария прочитала: «Грим Каменное Сердце. Магистр анестезиологии и реаниматологии. Имперская Медицинская Академия.»
— Вы учились в академии? — удивилась она.
— Ага, — кивнул Грим, усаживаясь обратно на стул. — Первый тролль в истории академии. Поначалу профессора думали, что это шутка такая. А потом оказалось, что у нас, троллей, врождённая устойчивость к магии и отличная интуиция в работе с энергетическими полями.
Он показал на сложную панель управления.
— Видите эти кристаллы? Они регулируют уровень обезболивания и глубину наркоза. Для людей это требует постоянных расчётов и контроля. А я чувствую состояние пациента напрямую, через магические флуктуации.
— И как вы попали в клинику Крида? — поинтересовалась Ольфария, устраиваясь на соседнем стуле.
— Мастер сам меня нашёл, — улыбнулся Грим. — После выпуска никто не хотел брать тролля на работу. Знаете, предрассудки. «Тролли должны жить под мостами и пугать путников», всё такое.
Он махнул рукой.
— А потом приходит этот высокий блондин и говорит: «Мне нужен анестезиолог, которому не страшны любые формы магии. Раса не важна, важны навыки.» Вот уже восемь лет работаю здесь и очень доволен.
— И как вам мастер Крид? — осторожно спросила Ольфария.
Грим задумался, почёсывая остроконечное ухо.
— Странный он, это точно. Но справедливый. Платит хорошо, условия отличные, работой не перегружает. И главное — не смотрит на меня как на диковинку. Для него я просто хороший специалист.
— А не пугает его… подход к людям? — не удержалась она.
— А, вы про его философию? — усмехнулся тролль. — Да, поначалу было непривычно. Но знаете что? За восемь лет работы здесь я спас больше жизней, чем за всю свою предыдущую карьеру. Мастер Крид создал систему, которая действительно работает.
Грим наклонился ближе и понизил голос.
— Между нами говоря, его холодность — это защитная реакция. Представьте, что вы полторы тысячи лет видите, как люди рождаются, болеют и умирают. Как бы вы к этому относились?
