Вдобавок, на каждый полк ПВО округа имелось лишь по 1 человеку, умевшему пользоваться новейшими станциями управления их стрельбой — ПУАЗО-3. А в отдельных зенитных артиллерийских дивизионах использовать её не умел вообще никто. Что в условиях грядущего начала войны при желании можно было охарактеризовать очень умелой и хорошо спланированной диверсией, вовсе не бросающей тень на её исполнителей. Ведь пойди, попробуй доказать, что новейшее вооружение передавалось вместо изымаемого из частей более старого именно что со злым умыслом — снизить до нуля боеспособность того или иного подразделения, подсунув ему то, чем ни бойцы, ни командиры пользоваться банально не умеют.
Кстати, примерно то же самое творилось и в обычной артиллерии. Артиллерийские полки округа во всё большем количестве получали новейшие гаубицы и пушки-гаубицы, обращаться с которыми там попросту не умели, поскольку не проходили должного переобучения. Да и свыше половины артполков округа оказались сосредоточены на полигонах, для чего некоторые их них пришлось утаскивать аж за полторы сотни километров от расположения частей или даже дальше, одновременно оставляя дивизии без прикрытия «тяжёлыми кувалдами». Причём приказ об этом, подписанный Жуковым с Тимошенко, был получен Павловым из Москвы ещё в мае месяце.
Имело ли это всё хоть какое-то отношение к реальной подрывной деятельности направленной против него или Пономаренко, или же кого ещё — Павлов не знал. Но как теория заговора всё им расписанное выглядело правдиво. Недоказуемо по большей части! Это да! Но, чёрт возьми, правдиво! И в этой надуманной им правде, основанной, тем не менее, на реальных фактах, он постарался убедить своего высокопоставленного собеседника.
— А у меня других логичных объяснений для тебя более нет. Да и для себя тоже. Тут выходит либо так, — кивнул Павлов подбородком в сторону своего художества, — либо необходимо признавать, что у нас на самом верху в половине наркоматов и управлений, а также в Генеральном штабе сидят одни германские шпионы. Про то, отчего тебя не предупреждают из Кремля, я даже подумать боюсь. Ты сам-то в последнее время не давал ли повода усомниться в твоей верности делу Ленина-Сталина? Не могли ли тебя списать со счетов за что-нибудь этакое?
— Ты… думай, Дмитрий Григорьевич, что говоришь! Более верного человека днём с огнём не сыскать! — откровенно взбеленился Пономаренко, пытаясь скрыть за показной яростью внутренний страх и ужас, что это может быть правдой, что его действительно списали. — Так что давай, прежде чем начать разбрасываться громкими словами, вместе обсудим твои измышления. Вот насколько наперед, по твоему мнению, запланировали указанные лица то, что запланировали? — даже находясь наедине с командующим округа, попавшим в схожее с ним положение, он опасался произносить вслух то, что было написано рукой его же нынешнего собеседника.
— Полагаю, что ещё лет пятнадцать товарищ Сталин от дел не отойдёт. А после уже возраст начнёт сказываться. Сам понимаешь, что все мы не вечны. — Да, он прекрасно помнил, что Сталин умрёт в 1953 году, но предпочёл назвать чуть больший срок, который смотрелся бы относительно реальным.
— И по твоему мнению выходит, что они уже сейчас готовятся к продвижению на место Иосифа Виссарионовича своих кандидатов? — акцентировав внимание на обведённых несколькими неровными кругами фамилиях — Хрущёв, Берия, Щербаков, уточнил руководитель БССР, получивший своё назначение, между прочим, напрямую из рук Сталина.
— Не просто к продвижению своих кандидатов или же самих себя, но и к одновременному очернению всех прочих! В том числе тебя, Пантелеймон Кондратьевич. Ты же хоть и молод годами, что в перспективе даже очень хорошо, но жизнью умудрённый. Сам должен понимать, с кого именно спросят за потерю Белоруссии, после того как я застрелюсь. А это жирный-жирный крест на всей твоей будущей карьере. Если вообще к стенке не поставят, то ушлют куда-нибудь на Камчатку парторгом в самый дальний посёлок каких-нибудь охотников-заготовителей или кто там ещё живёт.
Глава 8
16.06.1941 утро понедельника. Часть 2
— А ты что же, Дмитрий Григорьевич, уже готовишься стреляться? — недобро так блеснул глазами в его сторону первый секретарь ЦК КП(б)Б. Что-что, а отвечать за чужие провалы да грешки или же оказаться назначенным козлом отпущения из-за интриг во властных структурах — на что ему прямо указывал собеседник в своих «каракулях», он совершенно точно не желал.
— Готовлюсь, — надеясь, что не переигрывает, тяжёло вздохнул отвернувшийся к окну Павлов. — Ты этого не можешь знать, но ещё весной мы в Генеральном штабе проводили несколько стратегических игр. А вчера я провёл схожую игру со своими штабными командирами. И во всех случаях мы гарантированно теряли Минск уже в первые 2 недели войны. По факту же я, командующий округом, говорю тебе здесь и сейчас, что немцы выйдут к Минску дней за 5–6 с начала боевых действий.
— Это ты сейчас серьёзно? — аж опешил от услышанных слов глава республики.
— Серьёзней некуда, — угрюмо кивнул ему генерал армии, которому требовалось максимально возможно запугать своего нынешнего собеседника, чтобы добиться от того необходимого уровня сотрудничества. Причём сотрудничества, что в самом ближайшем будущем, что в дальнейшем. Ведь, чем чёрт не шутит, может у него и могло бы выйти показать себя большим молодцом и остаться на коне, став в итоге одним из главных строителей победы Советского Союза. А там, поддерживая во всём друг друга, им вышло бы пролезть куда повыше нынешних должностей. И уж тогда бы он постарался приложить немалые усилия для недопущения или же исправления многих ошибок руководства СССР. — Мало того, что я до сих пор повязан по рукам и ногам всевозможными запрещающими приказами, отчего немецкие разведывательные самолёты ежедневно ходят у нас по головам, мне германскую армию банально нечем останавливать!
— Как это нечем? А куда делись тысячи танков, самолётов, артиллерийских орудий? — вновь выпучил полные удивления глаза Пономаренко. — На что страна работала все эти годы?
— Никуда не делись, — пожал плечами Павлов. — Стоят себе в парках, на аэродромах и складах борт к борту, крыло к крылу. Бомби — не хочу. Что немцы, несомненно, и собираются делать, — как-то даже равнодушно отметил он.
— Так не подставляй технику под удар, коли тебя предупредили! — не сдержавшись, слегка повысил голос на своего собеседника первый секретарь.
— А мне её, эту самую технику, некуда вывозить. Некому вывозить. И не на чем вывозить. Потому я и явился к тебе за помощью, Пантелеймон Кондратьевич. Мне нужны помещения под эвакуируемое имущество и железнодорожные мощности. Все! Все, что только имеются!
— Не понял, — откровенно удивился глава республики. После чего начал заметно заводиться — А зачем тебе её куда-то вывозить? Её для чего производили? Чтобы она воевала! Вот и воюй на ней! Глядишь, и не подойдёт немец к Минску, если оружием воевать, а не возить его туда-сюда без дела!
— Ох, Пантелеймон Кондратьевич, вот ты явно меньше меня знаешь о положении дел с нашей военной техникой, и потому, небось, куда крепче спишь по ночам. Мне же завтра должны будут доложить о реалиях, творящихся в нашей авиации. А про артиллерию с танками я и так, если не всё, то многое прекрасно знаю. — Тут очень сильно пришлись к месту даже очень примерные познания из будущего, поскольку ныне подобная информация хоть и имелась где-то в документах, но объединить её в один общий доклад пока никто не сподобился. Да и как тут сделаешь его, если каждый день всё новые и новые танки выходили из строя, либо же прибывали с капитального ремонта, а то и вовсе с заводов-изготовителей.
— Так ты меня просвети. Чтобы я, значит, понимание имел о твоих проблемах, — шумно выдохнув для успокоения, потребовал деталей Пономаренко.
— Ну, смотри. У меня под рукой сейчас где-то 2900 танков всех типов. Из них чуть более 700 штук требуют капитального или среднего ремонта, который мы не способны произвести своими силами. Сам ведь знаешь, как обстоят в республике дела с танкоремонтными заводами.
