— Я не хочу домой, — внезапно заявил он, глядя в низкий дощатый потолок. — Я устал от всего этого.
— А чего ты хочешь? — поинтересовалась Виктория, опираясь на его голую грудь и заглядывая мужу в лицо.
— Ничего не хочу.
— Хорошо, — спокойно ответила Вики.
— Что хорошо?
— Останемся здесь на пару недель. Дети как-нибудь справятся, там Шуран и Наймирэ. Будем спать до обеда и гулять в лесу.
— Я не хочу здесь, — неожиданно оживился Аяз, забираясь ладонью под скромную ночную рубашку жены и осторожно сжимая ее бедро. — Я хочу, где никого не будет, совсем никого.
— Так не бывает, — улыбнулась женщина, охотно прижимаясь к нему еще плотнее. — Разве что взять шатер...
— А не боишься? С диким степняком, в шатре... твои крики никто не услышит, — настроение, до того безнадежно упадническое, начало подниматься. И не только настроение.
— А ты заставишь меня кричать? — лукаво улыбнулась Вики. — Много-много раз? Как раньше?
— Ты ведь хотела ребенка? Я подумал... давай попробуем? — Аяз и сам не понимал, зачем он это предлагает, ведь он уже нарисовал чертежи кофейни, и ребенок совсем не вписывался в их планы, но вдруг ему в очередной раз захотелось плюнуть смерти в лицо.
Родить ребенка — не потому, что так вышло; не потому, что они были неосторожны; не по воле каких-то божеств. Родить ребенка просто потому, что они любят, всё ещё любят, несмотря на прожитые вместе годы, по-настоящему понимая и слыша друг друга.
— Ребенка? — растерянно глядела на него Виктория, ожидавшая чего угодно, но только не этого.
Она хотела сначала сказать, что просто дразнила его, что не нужны ей больше дети, вот только Аяз смотрел на нее так странно и взволнованно, что она молчала. Он хочет ребенка? Никогда Вики не слышала этих слов. Дети всегда ставили их перед фактом: для Виктории каждая беременность оказывалась как снег на голову, причем обычно не приносила радости. Она не знала, что такое — прислушиваться к своему телу и с трепетом угадывать, зародилась ли там новая жизнь. Она не знала, что женщины могут плакать, понимая, что их чрево пусто. Вики очень любила своих детей, даже упрямую грубиянку Лили, но каждый раз, думая о беременности, вспоминала только страх и панику. К зачатию дочери она оказалась совершенно не готова, из-за ее беременности они с Аязом страшно поссорились. [2] Поняв, что ждет ребенка во второй раз, Виктория так перепугалась, что попыталась скрыть это от мужа. Она отчего-то думала, что Аяз будет ругаться, ведь он не раз говорил, что ее роды — самый страшный день в его жизни. В третий раз она просто истерично расхохоталась и долго не могла успокоиться, и Аязу сказала резко, в лоб: доигрались!
А сейчас супруг с мягкой улыбкой, которую мало кто знал, кроме нее, спрашивал:
— Ты родишь мне ребенка, Вики?
Разве можно было на это ответить как-то по-другому?
— Да, — отвечала она и тянулась к его губам как к награде. — Я очень этого хочу.
[1] — Почему не разговаривали Милослава и Святослава, можно узнать из книги "Милослава — (не) легкий выбор"
[2] — см. книгу "(Не) зажигай меня"
Глава 7. Смотрины
Лилиана на похороны прадеда не поехала. Кнеса Градского она помнила смутно, каких-то особых чувств к нему не испытывала и поэтому, когда отец предложил ей остаться дома с мальчишками, только обрадовалась. У нее имелся свой интерес.
В первый же день девушка надела самый красивый елек [1], заколола волосы жемчужными гребнями, подвела глаза сурьмой и отправилась в больницу. Разыскать комнату, куда поместили ее раненого, не составило труда. Первый же молодой лекарь объяснил, как туда пройти. В больнице было на редкость многолюдно, Лили даже обрадовалась: она никогда не видела столько молодых врачей, причем не только степняков. Часть из них уже знала красивую дочку господина Аяза Кимака, часть видела впервые. Многие с удовольствием любовались на девушку.
"Ну, самое время присматривать себе мужа", — решила Лилиана, выбирая самого красивого "студента". Она то и дело останавливалась поболтать то с одним, то с другим знакомым, и только когда на звуки дружного веселья выглянул старик Влас Демьянович, она наконец вспомнила, зачем пришла.
Чужак уже не лежал, а стоял, держась за спинку стула. Было видно, что это далось ему нелегко — руки ходили ходуном. При виде девушки он нахмурился и сел на стул верхом, обхватив руками спинку, не желая показывать свою слабость.
— А, спасительница моя явилась, — процедил он по-галлийски. — Разве тебе папочка не запретил ко мне приближаться?
— А он уехал, — легкомысленно ответила Лилиана, рассматривая мужчину во все глаза.
— Надолго?
— На неделю, наверное, а что?
— Да он меня ненавидит просто... — поморщился чужак. — Того и гляди горло перережет и скажет, что из жалости.
— Ты не прав! — с жаром воскликнула девушка, разрумянившись. — Дадэ не такой! Он врач, он людей спасает! И тебя, между прочим, спас!
— Лучше б он меня в поле бросил, — мрачно ответил мужчина. — Плакать по мне никто бы не стал, глядишь, а вороны бы порадовались.
— У нас нет воронов, — растерянно ответила девушка, присаживаясь в кресло на самый краешек. — Только чайки и, может, стервятники.
— Ну вот. Как зовут-то тебя, спасительница?
— Лилиана. А тебя?
— Лил-ли-ан-на, — покатал на языке странный чужак. — Красивое имя. Как цветок. А я Кьян Ли.
— Кьян, а ты и правда из Катая?
— Я не Кьян... А, впрочем, неважно. Буду Кьян. Да, я катаец. Наполовину.
— Ух ты, никогда не видела настоящего катайца!
— А я никогда не видел настоящих степняков. Ну, теперь насмотрелся.
— И как тебе степь?
— Жарко.
— В Катае по-другому? Расскажи мне про свою страну!
— Я не очень хороший рассказчик, цветочек. У нас много зелени. И горы. И реки кругом. Иногда они разливаются, и вода повсюду. Когда так случается, люди надевают сандалии с толстой деревянной подошвой — вот такой (он развел руки примерно на локоть, и Лили хихикнула, не веря). А еще у нас есть такие растения, которые очень быстро растут. За сорок дней может вырасти густой лес.
— Кьян, ты, наверное, сказочником работал? — засмеялась девушка. — Сандалии, леса... придумай еще что-нибудь.
— Ну... в Катае любят кошек. В каждом доме есть кошка, а то и две. Император любит трехцветных кошек. Его любимицы ходят по императорскому дворцу в ошейниках, на которых звенят маленькие бубенчики.
Глаза у Лилианы восторженно расширились, губки приоткрылись. "Красивая девочка, — мелькнуло в голове Кьяна Ли. — И совсем взрослая". В Катае не было светлоглазых людей. Он читал о них в книгах и думал, что голубые глаза — это противно и уродливо, но сейчас не понимал, как цвет неба и воды мог считать некрасивым. Глаза у Лилианы были раскосые, почти как у катайцев, только большие. И сразу видно, что она тоже плод любви двух разных народов.
В Катае любили совсем юных девочек. Считалось, что хорошую жену нужно воспитывать самому, лучше лет с восьми или девяти. Сначала как дочь — а потом, после первой крови, можно и как женщину. Лилиана выглядела совсем взрослой по его меркам, и если бы не подозрения, мучившие его уже несколько дней, он бы, конечно, задумался о том, чтобы с ней развлечься, потому что с таким интересом на него еще ни разу не смотрела ни одна девушка. Несмотря на болевшее тело, мужская его часть функционировала исправно, и это раздражало до неимоверности.
— Расскажи теперь ты мне что-нибудь, — попросил он. — Ты была в Галлии?
— Была, но только в раннем детстве, — неожиданно ответила девушка. — У меня там бабушка и дед, мама родом из Галлии.
— А правду говорят, что в Галлии на самом деле правит Кирьян Браенг, а король лишь его марионетка? — небрежно спросил катаец, а сам боялся даже дышать.
— Дядюшка Кирьян? — удивилась Лили, высоко приподняв черные, будто подведенные углем брови. — Я не знаю. Мама считает, что он очень хитрый. Но и король Эстебан вовсе не глупец. Он не может быть марионеткой.
