И местоположение, и сад Аязу очень нравились. В теплое время можно будет поставить столики в саду и на крыше. Разумеется, дом нужно полностью перестраивать, но это не проблема. Всё-таки внутри него жил и архитектор тоже, хоть и вытесненный лекарем куда-то на задворки сознания. Аяз мысленно уже представлял, как всё здесь устроит. А больше всего радовало его, что можно будет ходить на обед к жене, а может быть, и не только на обед. Чуть позже он приведет сюда Вики и поглядит, что она на это скажет. Обрадуется? Удивится?
Однако всем его жизнерадостным планам не суждено было осуществиться в ближайшее время. Уже и проект был начерчен, и строительные материалы на ханском складе отложены, но в один день всё это стало не так уж и важно. Приехавший из Славии человек сообщил о смерти деда Виктории, кнеса Градского. Это не стало неожиданностью — кнес много болел последний год. Аяз ездил на него посмотреть и нашел, что вылечить его уже невозможно. Мстислав Градский умирал от старости. И тем не менее событие было печальное. Аяз и Виктория спешно собрались и уехали на похороны, оставив раненого катайца под присмотром Власа Демьяновича.
Глава 6. Жизнь продолжается
В поместье Градских скорбно и многолюдно. Хоронить кнеса съехались все ближайшие соседи и многочисленные родственники. Кто бы мог подумать, что от этого дерева произойдет столько отростков? Трое внуков от старшей дочери и аж семеро от младшей, да еще и правнуков не счесть. Ярослав, младший сын, всё ещё не обзавелся семьей, но теперь никуда не денется — теперь он кнес Градский, нужно и жену брать, и о наследниках позаботиться.
Тихо переговариваются соседи, косясь на двух женщин у окна. Дочери покойного Мстислава много лет не встречались, не разговаривали [1], а гляди-ка — общее горе их примирило. Милослава, старшая, высокая и худая, затянутая в черное, качает седой головой, словно паяц в кукольном театре. Младшая Святослава на нее совсем не похожа. Она невысокая и круглая, и то и дело промокает глаза платком.
Гроб пришлось вынести во двор: все желающие проститься никак не поместятся в ставший вдруг маленьким и темном доме. Как-то оказалось, что среди гостей почти нет стариков: один только кнес Боровой еще жив, но и он едва ходит, опираясь на внука. Зато люди среднего возраста неожиданно тепло отзываются о Мстиславе. Кому-то он помог советом, за кого-то похлопотал перед государем, в неурожайный год поделился мешком зерна, был крестным для ребенка, выступал справедливым судьей на земельной тяжбе, и многое, многое другое. Его любили. Его уважали. Даже государев сын накануне приезжал проститься с верным слугой, остаться на похороны не смог, но обещал вдове всяческую поддержку при необходимости.
Виктория не любила и не понимала церемоний прощания с усопшим. В Степи с этим куда проще: тело сжигают, пепел рассеивают над полями и говорят, что умерший теперь есть часть этого мира. В горах Галлии подобные обычаи, разве что прах порой хранят дома в специальных урнах. А тело — что тело? Гордого и хитрого духа старика здесь больше нет, осталась только телесная оболочка, и та от жары быстро придет в негодность. Уж похоронили бы скорее, чем выставлять это на всеобщий обзор, да еще за огромные деньги нанимать некроманта, дабы тело сохранить до прибытия леди Милославы и ее семьи из Галлии. Мать, отец и братья прибыли порталами, но опять же — зачем? Взглянуть напоследок на высохший до неузнаваемости труп? Лучше уж запомнить его таким, каким он был еще год назад: тучным, громогласным, веселым.
Виктория, глядя на осунувшуюся мать и отца, тяжело опирающегося на трость, вдруг вспомнила, что лорд Оберлинг немногим младше ее деда. Грудь захлестнуло отчаянием: сколько ему еще осталось? Отец тоже сед как лунь, плечи ссутулились, в сильных некогда руках заметная дрожь. Только глаза горят как раньше, остро, хоть он уже и не снимает очки. Они с матерью сделались страшно похожими друг на друга — и лицом, и худобой, и гордым движением головы. Вики тихо заплакала, понимая, что не покойного оплакивает, а еще живых людей. Неслышно подошедшая бабушка Линда с мягкой улыбкой обняла внучку.
— Вики, лапушка, как ты?
Виктория вдруг отчаянно, со всхлипами и дрожью в груди, разрыдалась на ее хрупком плече, смутно понимая, что это она должна поддерживать бабушку, а не наоборот.
— Ну, ну, деточка, не надо так убиваться, — гладит внучку по спине старушка. — Всё хорошо.
— Чего хорошего-то? — всхлипнула Виктория.
— А что плохого? Мстислав славную жизнь прожил. И воевал, и мирно жил, и детей вырастил, и внуков увидел, и даже правнуков. Последние годы в почете и уважении был, советником государевым. И даже после смерти своей собрал множество народу, а, значит, любили его, уважали. Государь просил сердце Мстислава во дворец привезти. На столичном кладбище его похоронят.
— Странно как-то, — вздрогнула внучка. — И страшно.
— Почетно. Да прекрати ты плакать! Он ведь болел в последний год. Твой муж давно говорил, что лучше уже не будет, только хуже. А теперь Мстислав успокоился. И то, Ви, ему же почти восемьдесят было. Сама же знаешь. Так что нечего сырость тут разводить, на всё воля богини.
Виктория слабо улыбнулась, переводя дыхание. Бабушка умела найти слова. И правда, на всё воля богини.
Аяз тем временем подошел к лорду Оберлингу, который, как всегда, сидел в кресле с бутылкой вина в руках, впрочем, не вскрытой (он держал ее, скорее, по привычке — холодное стекло успокаивало) и вполголоса спросил:
— А с ногами что?
— Болят суставы, сил нет. Старость, Аяз.
— У всех оборотней так, не выдумывайте. Старая — это вон Айша у нас. Ей уже почти сто лет. А ноги я посмотрю после похорон. Я ведь говорил, чтобы вы приличного массажиста наняли. У всех оборотней проблемы с суставами.
— Но не у всех — зять-целитель, — пошутил Максимилиан. — Как дети у вас?
— Лили совсем взрослая уже, — тоскливо вздохнул Аяз. — Как подумаю, что она скоро замуж соберется, так дурно становится.
— Ха-а-а! А если она не соберется, а ее какой-нибудь дикий мужик украдет?
— Я его убью, — сжал зубы степняк.
— Ну-ну, — похлопал его по плечу Оберлинг. — Удачи.
Аяз нахмурился. Он вдруг вспомнил, что оставил дочь одну — пусть не одну, со своим младшим братом, но все же… Как бы Лили там глупостей не натворила. Хорошо, что он запретил пускать ее в больницу к этому чужаку. Или не запретил? В любом случае, парень слишком слаб, чтобы попытаться к ней приставать. Кто бы его ни наказывал, свое дело знал. Кожу в лохмотья, крови много, боли тоже, а мышцы только в одном месте рассек. Калекой не оставил. Мышцы Аяз как мог зашил, повязку наложил, всё сделал правильно. Отчего же так неспокойно на душе? Эх, жаль, что с Даромиром разминулись — сдать бы ему эту проблему. Но Дар на месте не сидит, он всегда куда-то мчится, и когда его еще письмо нагонит?
С телом степняк прощаться не пошел — мертвые его интересовали мало, куда больше тревожили живые. У Борового вон явно водянка — оплыл весь, будто квашня. У Милославы губы белые — как бы не сердце. Про Оберлинга и говорить нечего, этот себя уже хоронит, а ведь здоровье у него железное, почти как у юноши. А суставы можно и подлечить. Еще тучной сестре леди Милославы очень хотелось посоветовать не налегать на пирожки и блинчики, а соблюдать умеренную диету, но можно ли такие вещи говорить женщинам, он не знал. Дядько Ярослав, как все называли здорового рыжего сына Градских с легкой руки Виктории, тоже склонен к полноте. Уже пузо почти как у отца, хотя сам еще не толстый. Вот им он в первую очередь и займется, чтобы времени зря не терять.
***
Вечером, когда их уложили спать в маленькой горнице на высокой кровати, Аяз вдруг ощутил страшную усталость от всех людей. Столько разговоров, столько суеты — и вокруг чего? Вокруг тела, которому всё это совершенно не нужно. И упрямый Ярослав, упорно не желающий менять свой образ жизни, и страшно разобидевшаяся на него Святослава Волчек, и вдруг ставший капризным и вздорным Максимилиан Оберлинг — лекарь их всех сейчас ненавидел.
