Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий

— Но я не могу сказать ему всю правду!

«Тогда не говори. Скажи часть правды. Или ничего не говори. Молчание — не ложь. Молчание — это выбор не говорить. И Игнатий это понимает. Он уважает молчание больше, чем слова. Если ты скажешь: „Я не могу ответить на этот вопрос“, — он примет это. Если ты соврёшь — нет».

— А если он спросит напрямую: «Ты убил моих людей?»

Пауза. Самая длинная за весь разговор. Я чувствовал, как Тишина «думает» — если то, что он делал, можно было назвать думанием. Его присутствие внутри меня стало плотнее, тяжелее, как будто он сосредоточился на этом вопросе со всей своей безграничной сущностью.

«Тогда, — сказал он медленно, — ты ответишь правду».

— Правда — это «да, я убил».

«Правда — это не только „да, я убил“. Правда — это „да, я убил, и вот почему“. И „вот почему“ — это самое важное. Не факт убийства — факт обоснования».

Машина остановилась. Я посмотрел в окно: ворота кремля, охранник в будке, камера наблюдения над въездом. Обычная картина, которую я видел десятки раз, но сегодня она выглядела иначе. Не опасной — чужой. Как будто я смотрел на неё глазами человека, который вернулся из другой страны и обнаружил, что дом стал незнакомым.

— Спасибо, — подумал я.

«Не благодари. Я не делал это для тебя».

— Для кого?

«Для себя. Жить в голове человека, который собирается на собственную казнь без плана, скучно. Я предпочитаю, чтобы у моего носителя был хоть какой-то шанс. Эгоистично? Да. Но честно».

— Ты бесишь.

«Это моё предназначение. Иди уже. Не заставляй старика ждать».

Я открыл дверь машины. Холодный воздух хлынул внутрь, обжигая лицо и руки. Снег закружился в свете фонарей, как танцующие белые мотыльки. Кремль стоял передо мной — тёмный, молчаливый, безразличный к тому, что происходило внутри его стен.

— Александр Сергеевич, — подал голос Вася. — Я подожду здесь?

— Да. Жди.

— Если не выйдете через два часа…

— Через два часа я либо выйду сам, либо меня вынесут. В обоих случаях тебе не нужно лезть внутрь. Понял?

Вася кивнул. Его лицо было спокойным, но я видел, как побелели костяшки пальцев на руле. Он боялся. Не за меня — за себя. Потому что он был нормальным человеком в ненормальной ситуации, и нормальные люди боятся ненормальных ситуаций.

— Вася, — я обернулся. — Ничего не случится.

— Вы так говорите, — он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, — как человек, который говорит: «Ничего не случится», — а потом случается.

— Я говорю так, потому что так и будет. Поверь нормальному человеку.

Я закрыл дверь и пошёл к воротам.

Охранник в будке посмотрел на меня, потом в монитор, потом снова на меня. Его лицо не выражало ничего — профессиональная нейтральность человека, который видел столько важных персон, что перестал на них реагировать.

— Фамилия?

— Громов.

Охранник кивнул и нажал кнопку. Ворота открылись с тихим гудком. Я вошёл.

Кремль ночью был пуст. Никаких туристов, никаких прогуливающихся пар, никаких фотографов. Дворян…

Только фонари, снег и тишина. Мои шаги по каменным плитам были единственным звуком, и они эхом отдавались от стен, как будто кто-то повторял их за моей спиной.

Я шёл к трёхэтажному белому зданию с шестью колоннами у входа и флагом над крышей. Выглядело как музей или библиотека, но внутри, как я знал, были кабинеты, переговорные и комнаты, о которых не писали в документах.

Лестница. Шесть ступеней. Дверь. Дверь была открыта, как будто ждали.

Внутри — коридор. Мраморный пол, светлые стены, портреты на стенах. Портреты были странными: не чиновники, не политики, а люди в странной одежде, с глазами, которые казались живыми даже на холсте. Способные. Старые способные, которые жили задолго до меня и которых уже не было в живых. Галерея мёртвых героев, которые смотрели на меня со стен и молчали.

Я шёл по коридору и чувствовал, как нарастает давление. Не физическое — ментальное. Как будто воздух становился плотнее, тяжелее, как будто каждый шаг требовал всё больше усилий. Это не было магией или аномалией — это была аура места. Места, где принимались решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Место, которое помнило слишком много.

Лифт. Третий этаж. Дверь с табличкой: «Кабинет советника». Никакой фамилии. Никакого имени.

Я постучал.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Глубокий, спокойный, без эмоции. Голос человека, который говорил «войдите» тысячу раз до этого и скажет ещё тысячу раз после. Голос, который не был ни приветливым, ни враждебным — просто нейтральным. Как голос автомата, который сообщает время, но не потому что ему не всё равно, а потому что его задача — сообщать время.

Я открыл дверь и вошёл.

Кабинет был большим. Окна — панорамные, от пола до потолка, с видом на реку. Снег за стеклом, фонари, тёмная вода. Ночь, которая выглядела как картина в рамке.

Стол — массивный, тёмное дерево, с минимумом вещей на поверхности: компьютер, телефон, стакан с водой, одна папка. Никаких безделушек, никаких фотографий в рамках, никаких признаков личной жизни. Как будто человек, который сидел за этим столом, не имел жизни вне этих стен.

Кресло за столом. И в нём — Игнатий Сергеевич.

Он был… другим. Не внешне — внешне он был таким, каким я его помнил: сухое лицо, костяшки пальцев, покрытые шрамами, коротко остриженные седые волосы, глаза цвета мутного стекла. Но внутренне — другим. Тишина, которая стояла вокруг него, была не пустой, а наполненной. Как будто в воздухе вокруг старика было что-то, что не имело названия, но что влияло на всё: на свет, на звук, на температуру, на моё восприятие.

Он посмотрел на меня. Просто посмотрел. Без приветствия, без жеста, без приглашения сесть. Просто — посмотрел.

Я выдержал взгляд. Три секунды. Пять. Семь. Моё восприятие работало на пределе, анализируя каждую микродеталь его лица: расширение зрачков, направление взгляда, напряжение мышц вокруг глаз, частоту моргания. Игнатий делал то же самое. Два анализатора, два сканера, два инструмента, которые пытались прочитать друг друга и не могли, потому что оба были слишком хороши.

Десять секунд.

Игнатий моргнул. Первый раз за десять секунд. И, когда он открыл глаза, что-то изменилось. Напряжение, которое стояло между нами, не исчезло — сменилось. Как будто он принял какое-то решение и перешёл в другую фазу.

— Садись, — сказал он.

Я сел в кресло напротив его стола. Удобное, кожаное, с подлокотниками. Как в моём кабинете, только другого цвета.

Игнатий не говорил ничего. Он смотрел на меня, и я смотрел на него, и мы сидели в тишине, которая была тяжелее любого разговора. Секунды тянулись как минуты, минуты — как часы. Снег за окном падал медленно, как будто время внутри этого кабинета текло иначе, чем снаружи.

— Ты изменился, — сказал Игнатий наконец.

— Все говорят.

— Все — это Катя, Ус и Крог. Три человека, которые тебя знают. Я — четвёртый. И я говорю не о внешности.

— О чём?

Он не ответил. Вместо этого открыл папку, которая лежала на столе, и достал несколько фотографий. Разложил их передо мной, одну за одной, как карты на столе.

Пять фотографий.

Пять лиц.

Мёртвых.

Первый — невысокий мужик с короткой стрижкой и двумя магическими пистолетами. На фото он был живым: улыбался, стоял на фоне какого-то здания, держал пистолеты в руках, как охотник, который гордится своим оружием. Подпись внизу: Дмитриев Алексей Николаевич. Класс: Стрелок. Уровень: 347. Статус: погиб при выполнении задания в Высшем Разломе «Ладога-1».

Второй — безликий, буквально. Лицо было размыто, как будто фото было сделано в движении, но я узнал его по телосложению и одежде. Подпись:

Арантор Игнок Кузбайнев. Класс: Боец. Уровень: 312. Статус: погиб при выполнении задания в Высшем Разломе «Ладога-1».

Третий и четвёртый — рядом, на одной фотографии, как будто их сфотографировали вместе при жизни. Два мужчины: один высокий, другой среднего роста, оба с оружием, оба с выражением уверенности на лицах, которое я никогда не видел на лицах живых людей, потому что эта уверенность приходит только тогда, когда ты не знаешь, что умрёшь. Пятый…