Лилиана фыркнула недоверчиво. Казалось просто невероятным, что ее родители когда-то не любили друг друга.
— Я его просто ненавидела, Лили, — продолжала мать. — Мне он был противен. Я его рубашки в помойную яму выкинула.
— А дадэ рассказывал, что в нужник.
— Это неважно. Важно то, что сейчас я жизни своей не мыслю без твоего отца и ни за что не пожелала бы себе другой судьбы. Я для чего тебе это всё рассказываю, Лили: мы не можем знать, как повернется наша жизнь. Ты решила спасти от смерти Кьяна Ли. Признаться, для меня это дико и страшно. Но почему-то ты делаешь это? Может быть, это и есть твоя жизнь?
— Бабушка предсказала, что он — моя судьба.
Виктория нахмурилась. Она была во многом не согласна с Наймирэ, но сейчас дело было не в этом.
— Ты хочешь выйти за него замуж, потому что бабушка так сказала? — уточнила Вики.
— Нет. Мама, я всегда думала, что люблю его... Но сейчас, правда, не знаю. Вот вы с папой... У вас любовь. А я, кажется, всё себе придумала.
— У нас было так: сначала твой отец себе всё придумал, а потом уже любовь. У тебя есть время, Лили. Утром всё кажется проще, чем вечером. Не нужно сейчас плакать. Вернемся к этому разговору утром. И знаешь, я очень рада, что ты научилась думать.
***
— Что это за разговоры про Эстебана? — спросил Аяз, резко толкая жену в стену и притворно хмурясь. — Кого это ты там любила, кроме меня? Отвечай!
— Ты подслушивал?!
— Разумеется. Должен же я знать, что за разговоры у моих девочек. И знаешь, Вики, я теперь отчаянно ревную.
Он скользнул рукой по в волнении вздымающейся груди жены и обхватил ладонью ее затылок, поглаживая большим пальцем голубую жилку на шее. Казалось — в любой момент он сможет сжать руку и причинить ей боль.
— О, помогите, — простонала Виктория, закрывая глаза руками. — Меня хочет похитить дикий степняк!
— Ну нет, — фыркнул супруг ей в губы. — Если бы дикий степняк хотел тебя похитить, он бы уже похитил! А сейчас он хочет совсем другого…
— Это чего же? — Виктория убрала ладони с глаз и с интересом уставилась на Аяза.
Он низко наклонился к ее уху и подробно рассказал, чего он хочет. Виктория заливалась краской и тяжело дышала. За столько лет брака она, зная своего мужа, отчетливо представляла всё то, что он ей сейчас говорил. Ему даже не нужно было касаться ее тела, чтобы возбудить жену до предела.
— Я буду кричать, — предупредила она, взволнованно дыша. — Ты не посмеешь.
— Будешь, — самодовольно согласился Аяз, опуская вторую руку на ее поясницу. — Ты очень несдержанна. Но мне это нравится.
— Зато ты очень медлителен, — укорила его Вики. — И слишком болтлив. Только угрожаешь, а сделать ничего не можешь!
— Я понял, — ухмыльнулся Аяз, подхватывая ее на руки и закидывая на плечо. — Моя жена уже в нетерпении. Еще немного, и снова появится дракон.
— Еще как появится! — сердито воскликнула Виктория, пытаясь вырваться из его вдруг ставших просто железными рук. — Сейчас тебе такой дракон появится! Мало не покажется!
Увесистый шлепок по обтянутому юбкой заду заставил женщину сначала замереть, а потом начать вырываться с новой силой. Она шепотом ругалась на славском и галлийском, а Аяз торжествующе смеялся, таща супругу в спальню, время от времени встряхивая и снова шлепая. Уже в комнате он опустил жену на пол, а она сама прижалась к нему всем телом и принялась целовать и стаскивать с него рубаху.
— Ах ты, собака степная, — шептала она. — Медлительная степная собака…
— Я не медлительный, — отвечал он, быстро расстегивая крючки на корсаже, а потом, не выдержав, рвал платье своими сильными пальцами. — Я просто растягиваю удовольствие. Ты еще будешь просить у меня пощады, моя голубка!
Глава 14. Приговор
Кьяна Ли разбудило ведро ледяной воды, опрокинутое ему на тело.
— Вставай, висельник, — заявил ему зверообразный мужчина со шрамами на лице и убранными в хвост светлыми волосами, видимо, палач. — Пришел твой час.
"Висельник — это хорошо, — подумал Кьян Ли, послушно поднимаясь на ноги. — Лучше виселица, чем гильотина". Было страшно, так страшно, что руки тряслись и во рту пересохло. Вчера он думал, что готов к смерти, что встретит ее со спокойным достоинством, но сейчас, когда час пришел, достоинство куда-то испарилось. Усилием воли он заставил себя подавить надвигающуюся истерику, выпрямляясь и оправляя на себе рубашку. Она была из грубого полотна, но хотя бы чистая и не рваная. Прежнюю у него отобрали. Бок, разодранный страшными когтями лорда Браенга, заболел так сильно, что катаец испугался за швы, наложенные лекарем. И к чему, спрашивается, было тратить на него силы и время? Неужели только для того, чтобы привести его на место казни в относительно приличном состоянии? Хотя почему нет? Король в Галлии справедливый и милостивый, узников своих не пытает без нужды. Недаром народ его любит.
— Я готов, — заявил катаец, убедившись, что все части тела у него на месте, и повязка на боку не намокла.
— Обедать не будешь? — палач снисходительно кивнул на стоящую на столе деревянную миску с похлебкой. — Подкрепился бы... напоследок.
— Благодарю, как-то аппетита нет, — вежливо отказался молодой человек.
— Ну да, в следующей жизни теперь, — ухмыльнулся мужчина. — Пошли, что ли, тогда?
Сейчас вдруг Кьян Ли заметил, что его сопровождающий одет слишком роскошно для палача. И не такой уж он и страшный, просто очень крупный. Даже Ли с его ростом был мужчине до плеча. И прическа у "палача" не простая: виски выбриты, несколько прядей заплетены в мелкие косички, украшенные бусинами. Как дикарь, право слово. В Катае длинные волосы носили только женщины и бывалые воины, и уж совершенно немыслимо было представить, чтобы мужчина заплетал себе косы и украшал их. Впрочем, в силе и мужестве этого здоровяка усомниться не смог бы никто. Наверное, он все же воин.
Катайца держали не в тюрьме, а в подвальной камере дворца, а это значит, что до площади, где обычно казнили преступников, нужно было идти не менее четверти часа. К слову подобные зрелища были очень редкими, Кьян Ли работал во дворце четыре года, и за все это время казни видел не более дюжины раз. В Катае каждый день кого-то казнили или публично били плетьми.
Воздух был до того свеж и влажен, что Ли не мог надышаться им, хватая его губами и дрожа от холода в одной рубашке. Стояла весна, для Галлии — еще ранняя. Только-только начинали распускаться листья на деревьях. Умирать весной даже обиднее, чем зимой или осенью, но сейчас мужчина был благодарен своему провожатому за эти мгновения острого счастья, которое он ощущал при виде неба и низких тяжелых облаков на нем.
Они вышли в сад. Ни одного человека не попалось им навстречу.
— Площадь в другой стороне, — нервно сказал катаец, оглядываясь. — Куда мы идем?
— В храм, — ответил "палач". — Тебе там грехи напоследок отпустят, ха-а-а!
— Зачем? Я не верю в ваших богов. Я вообще в богов не верю.
— Ну да, а в драконов веришь.
— Драконы существуют.
— Да-да, а я старичок-лесовичок.
Кьян Ли не раз бывал в храме. Он вообще изучил тут, во дворце, всё, что можно было изучить. В храме было тихо и спокойно, он любил там обдумывать свои планы. Кто бы мог подумать, что ему доведется зайти туда перед смертью!
Из дверей храма вышел незнакомый старик, тяжело опирающийся на трость.
— Привел? — густо и насмешливо спросил он. — А рубашки получше не нашлось?
— Узникам приличная одежда не полагается, — пожал плечами конвоир.
— Эх, молодежь, — усмехнулся старик. — В храм — и в рубище! Ты же весь трясешься! Держи, тебе подойдет.
Он снял с себя черный бархатный камзол, расшитый серебряной канителью, оставшись в рубашке и жилете, и заставил Кьяна Ли просунуть руки в рукава. Совершенно отупев от холода и волнения, кружащего голову, катаец послушно надел толстый камзол, еще хранящий тепло чужого тела. Только трясти начало еще сильнее, так, что даже зубы застучали. Зачем это всё? Зачем жалость, зачем этот старик смотрит на него без презрения, без ненависти? Зачем внимательно осматривает его со всех сторон и застегивает крупные серебряные пуговицы?
