Я почувствовал, как этот адский голос отдаляется, уходит в сторону, как будто поднимается куда-то… Или это я лечу в пропасть? Словно на гигантских качелях двигались стены и потолок бетонного коридора, всё так же пульсировал страшный, но почти уже плохо слышимый рёв, мерцал свет какого-то фонаря… Менялось само пространство вокруг меня, и вместе с этим утрачивалось чувство реальности. Словно сквозь вату, приседая ещё глубже, болезненно охнул Сомов, начавший бить себя руками по голове, и только Димка каким-то чудом словно включился в реальность. В его руках возник взрывпакет. Дикий сюрреализм сцены не позволял реагировать быстро.
– Дверь откройте, – прошептало пространство его раззявленным ртом.
И нас словно что-то подстегнуло, немного отгоняя нестерпимую боль в ушах. Наверное, именно слова Новикова – призыв к сопротивлению этому ужасу, к борьбе за свои и детские жизни. В трещавшей от накатывающих волн инфразвука голове возникла злость на отсутствие воли, судорожный порыв, жажда действия.
Чудовище что-то сообразило. Может, эта мерзкая тварь умела читать, если не мысли, то человеческие рефлексы и порывы. Вскочив, она за секунду оказалась у двери, вцепившись лапищами в ручку.
– Держи! – Новиков сунул мне взрывпакет и бросился помогать Михаилу.
– Сильней тяните! – истерично орал я, запаливая шнур.
Два физически крепких мужика, находящихся в состоянии боевой ярости, никак не могли перетянуть эту мифологическую скотину!
Вот щель чуть увеличилась.
– Ещё!
Оба заорали в голос и потянули на разрыв спины – щель приоткрылась, дымящийся взрывпакет улетел в камеру пыток. Хлоп! Дверь с резким стуком захлопнулась.
Бум! Створка отлетела в обратную сторону, стукнув в бетон рядом с прижавшимися к стене мужиками. Я тут же влетел в помещение и с трёх метров влепил из двух стволов по твари, почти не целясь – тут не промахнёшься! И в башку из нарезного!
Рев прекратился. Меня скрутило спазмом, за которым последовала страшная тошнота. Если бы поел перед рейдом – выплескало бы все кишки… Исчезло ощущение гигантских качелей, смещения параметров пространства, пульсации света и звука. Гумоз монотонно бормотал ругательства, раз за разом поворачивая голову из стороны в сторону, а Димка нашаривал выпавшую из рук «Сайгу».
– Полезли, что ли, – с трудом прохрипел я, кивая в сторону груды шкафов. – Надо всё это заканчивать, хватит…
– Мужики, вы поняли, кто это был? – спросил Сомов и сам же ответил: – Леший.
– Кто? Да иди ты, – вяло откликнулся Новиков. – Леший? Несколько другим его представлял. Хотя…
– А я вообще никак не представлял. Зато теперь очень хорошо представляю эту падлу.
– Точно, Никита, теперь образ приобрёл завершённость, – хмыкнул Сомов.
За баррикадой в торце коридора обнаружилась врезанная в бетон железная дверь, уже открытая настежь. В ней стояла светленькая девчонка в чёрной кожаной курточке и голубых джинсах. Она странно напряглась, вытянулась, крепко вцепившись худыми руками в косяки. Пацаны тоже выбрались и стояли сбоку.
Все живы!
– Ты Стеша? – тихо спросил Сомов.
И она тут же подалась вперед, вся в слезах – такой мне и запомнилась: устремленная, вытянувшаяся вперед и вверх, напряженная, как струна, девочка с выпученными глазами и дрожащими губами. Мишка легко подхватил её на руки и уже не отпускал до выхода на поверхность.
Тёмненького кареглазого Данилу я узнал сразу же, просто копия матери. Степан оказался мальчишкой с копной рыжих волос и редкими сейчас веснушками. Твою ты душу, сталкеры нашлись, охотниками за секретным оружием…
– Целы, кто-нибудь ранен, травмы есть? – быстро спросил я. Сталкеры синхронно помотали головами.
– Пить очень хочется, дяденька, – выразил общую жажду Данила, и Новиков тут же полез в рюкзак, спросив:
– Прыгуна кто из вас завалил?
– Он, вторым выстрелом! – коротко ответил Степан, показывая на друга. – Я тоже мог, но мне не повезло. Данька по ней свои последние высадил. И у меня всего один патрон остался…
Мальчишки действительно запаслись огнестрелом: ижевская двустволка у Данилы и фроловка тридцать второго калибра у Стёпы – старое, ныне почти забытое гладкоствольное ружье, основой для которого послужила трехлинейка Мосина, хотя под фроловки переделывали и винтовки других моделей, от Бердана до «Арисаки».
Напоследок я бегло осмотрел помещение, в котором они прятались, и удивился ещё раз, хотя считал, что на сегодня лимит таких эмоций исчерпан. В этой комнате стояли два сломанных кульмана, так назывался некогда распространённый по всем проектным конторам и отделам чертёжный прибор-пантограф в виде большой доски, установленной под изменяемым углом, и получивший своё название от имени немецкой фирмы. Легенда аналоговой чертёжной эпохи, в которой ещё не было системы автоматизированного проектирования AutoCAD. Линейки были скручены с пантографа и утащены.
Зачем военным небольшой части, расположенной в эвенкийской глуши, понадобились кульманы? Похоже, мальчишки шли по следу правильно.
Перед самым выходом я достал рацию.
– Юлия, слышишь меня?
– Слышу! Где они?! – почти сразу отозвалась Мифтахова.
– Все живы, целы, с нами. Выводим. У тебя всё нормально?
– Нормально, никто не появлялся, – задыхаясь от нетерпения, ответила женщина.
– Слушай внимательно. Мы выберемся слепые, не как кроты, но с минуту нам надо будет привыкать к свету. Так что птицей из клетки не выпархивай, следи там в оба глаза, прикрывай.
Но она, выждав меньше минуты, конечно же, выпорхнула. Подскочив к сыну, с размаха отвесила ему подзатыльник, затем второй. Степан голову не опускал. На третьем замахе он удержал материнскую руку и тихим баском спросил:
– Мам, это же твоя «сайга» у дяди Димы, да? Ты, это, дай мне несколько патронов, пустой я.
Она, замерев, что-то прошептала, а потом молча полезла в карман, вытащив сразу три красных цилиндрика. Сын забил их в «ижевку» и, не закрывая стволы, положил ружьё на локоть, склонив голову для следующего удара. Мать не выдержала и с рёвом бросилась ему на плечо. За пару дней ребёнок волшебным образом превратился в мужчину.
– Всё, всё, заканчиваем! – скомандовал я с показной весёлостью. – Мифтаховы к Новикову, идёте головной машиной! Связь держать, слушать, как кошки, за обстановкой наблюдать постоянно! Остальные ко мне, Степан на переднее сиденье. Цепляем на буксир «жигуль» и валим полным ходом. Наше дело правое, имеем право на организованный отход на заранее подготовленные позиции!
Километров через пятнадцать пути произошла последняя в этом рейде встреча.
Пш-ш…
– Командир, волки впереди, те самые. Похоже, они ибага обложили.
Остановив джип рядом со «шнивой», я вышел и встал с биноклем рядом с Димкой. Почти у самой дороги стая из семи волков держала в кольце двуногую нечисть, не позволяя ей вырваться. Однако и тварь была смертельно опасна для хозяев здешних болот. Крутясь юлой, чудовище резкими длинными прыжками и выпадами не позволяло волкам приблизится, а острые длинные когти обещали, что из этого невероятного боя земного с неземным стая без потерь точно не выйдет. Ибага даже успел подхватить с земли какой камень, но с волками такой фокус не проходит – зверь, в которого метило чудовище, легко увернулся от броска и тут же занял прежнюю позицию.
– Помочь бы надо, однако. Чай, не чужие, – рассудил промысловик.
– Это мы со всем сердцем, – подхватил я. – Из своего положу.
Открыв дверь, я пристроил «зауэр». Ветра не было, дистанция не требовала поправок. Стая, которая, конечно, заметила машины, словно что-то поняла и чуть расширила круг охвата. Поэтому в корпус твари я влепил с первого же выстрела…
Волки не стали убегать. Когда маленькая колонна проезжала мимо, они хором завели свою легендарную жуткую песню. Была в ней и печаль вечных таёжных странников, и злая угроза безжалостного разбойника, и скорбь в память о днях лютого голода в стае… Но было в этом вое и нечто другое, особое, киплинговское: «Мы с тобой одной крови»… Вожак, огромный зверюга с роскошной шкурой серебристого цвета, низко нагнувшись над землей, заводил глухо, с разгоном, потом завышал и снижал голос, обрывая песню для дыхания. И начинал снова.
