Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Никак нет, по нормам довольствия положено, — довольно ухмыльнулся поручик, выудив портсигар и демонстрируя аккуратный рядок из десятка уже скрученных папирос.

— Жируете, суки, — рассмеялся я и откинулся назад, гулко ударившись затылком о холодный стальной обод колеса. Сталь эта, грубая да надёжная, пришлась моей тяжёлой голове по нраву, и я так и остался сидеть, не обращая внимания ни на ноющую руку, ни на пепел с папироски, что сыпался на пересохшие губы, слегка их прижигая.

Мы выиграли этот бой. Теперь задача ясна: удержать ферму до ночи, пока резервы подтянутся. А там — пускай пехота голову ломает; у них тут артиллерии прибавилось, сумеют отбиться. Да и «Бочку» трофейную на базу тащить придётся, негоже добру пропадать. Вокруг столько тел, столько суеты, а мне… мне до того стало всё равно, что и шевельнуться нет мочи.

Глава 11

Прошло от силы минут двадцать, как отгремели последние выстрелы зачистки. Пехота, не теряя времени, принялась за лопаты — надобно вгрызаться в землю, укреплять позиции, пока супостат не очухался. Подтянувшийся третий взвод занялся делом невесёлым, но нужным: собирали убитых да свозили трофейное добро. В одной из крайних изб споро развернули склад: сваливали в кучу винтовки, ящики с патронами да снаряды.

Я прохаживался по улице, приглядываясь, как бойцы окапываются, как споро ворочают тяжёлый чернозём. Всюду стоял густой, липкий дух недавней сечи: смердило опалённым мясом, едким пороховым дымом да кислым запахом жжёной взрывчатки. Впрочем, это тяжёлое, сладковатое дыхание смерти вовсе не казалось мне омерзительным. Напротив — оно будоражило кровь, мешалось с парами пироксилина, вызывая странное состояние восторженной прозорливости, какое бывает лишь после удачного дела, когда враг разбит, а свои — вот они, живы, хоть и притомились.

Когда к нам подошли резервы, с ними объявился и штабс-капитан — видать, заместитель батальонного или командир соседней роты. Появился он, скажем прямо, нагло. Прибыл на справном коне, с эскортом из прапорщика да десятка молодцов. Все как один чистенькие, отглаженные, сапоги — блеск, словно не на передовую приехали, а на парад в столицу пожаловали.

— Я всегда держался того правила, что всякому виднее, где ему своей головой рисковать. Посему и не стал препятствовать, когда поручик решил идею свою в жизнь воплотить, — невозмутимо отбивал атаки штабс-капитана наш Щербак. Тот, не скупясь на крепкие слова, допытывался, с какой стати мы устроили такой лихой налёт на ферму.

— Вы же, идиоты, хоть разумеете, что фланг нам оголили⁈ — бесновался гость, брызжа слюной. — Живо, я сказал, возвращайтесь на исходные позиции!

— Помилуйте, господин штабс-капитан, но ведь не далее как вчера я получил строгий приказ: ферму штурмовать! — подпоручик, доселе молчавший, вспыхнул и начал было оправдываться.

— А сегодня, малый, приказа на штурм не было! — не унимался гость, не желая слушать. — Ваша задача была ясна как божий день: провести разведку да, ежели представится случай, артиллерию вражью уничтожить. Батарею выбили — молодцы, «Бочку» вражью в хлам разнесли — и вовсе красавцы, почёт вам и слава. Только вот позиции оставлять команды никто не давал! Шагом марш назад, на холм, исполнять!

Спор этот длился долго, почитай, добрых полчаса. Три офицера, сгрудившись, тыкали пальцами в карту, что-то горячо доказывая друг другу. Наконец, позвали и меня — как главного зачинщика всей этой спонтанной авантюры. Когда штабс-капитан, водя перстом по бумаге, с апломбом вопросил нечто навроде, «почему мы, мол, в том проходе влево не свернули», я окончательно уразумел: хаос боя, где не осталось ни «лева», ни «права», а лишь голая жизнь да смерть, — выше его штабного понимания. Для него война — это план на бумаге, для меня же — страстно переживаемая действительность. Я так и ответил: шёл туда, где смерть не настигла, спасая шкуру от вражьего свинца.

— Иди ты к чёрту, штабс-капитан, — спокойно, без тени страха, бросил я, окинув его презрительным взглядом.

— Вахмистр! — взревел тот, побагровев, и судорожно рванулся к кобуре. Но я, человек бывалый, оказался проворнее: прежде чем он пальцы на рукоять наложил, кинжал уже в его горло упёрся, холодной сталью кожу прижал.

— А ну, слушай сюда, ваше благородие, — прорычал я, глядя ему в глаза. — Командовать ты будешь у себя в тылу, там, где тебя за чины да лампасы боятся и уважают. А здесь ты — пришлый. Приехал весь такой нарядный, чистый, сапоги — зеркало. А у меня кубанка японской пулей прошита, на шашке моей с десяток душ сегодня осталось. Я сам вражью «Бочку» в спину поразил из пушки, которую в бою вырвал. А ты теперь, весь такой важный, тычешь мне в карту, мол, кровь здесь пролита зазря, ибо приказ вчерашний устарел? Ну так я тебе повторю: иди ты к чёрту, штабс-капитан. Мы тут, ежели не понял, воюем, а не бумажки в штабах отписываем.

Я спокойно убрал кинжал в ножны и, не оборачиваясь на вопли, зашагал дальше — осматривать, как пехота вгрызается в землю, обустраивая позиции.

— Да что он себе позволяет⁈ — истошно вопил штабс-капитан, багровея от злости. — Я его под трибунал отдам, я его сгною!

— Не отдадите, ваше благородие, — послышался в ответ приглушенный смешок Щербака. — Прикомандированные они, не из ваших.

— Казаки… — с ненавистью процедил штабс-капитан и смачно сплюнул на землю, всем видом выказывая своё пренебрежение к таким, как я.

А мне до его презрения — что до Москвы на карачках: пусть хоть уплюется, верблюдом он от этого не станет. А коли надумает в спину плюнуть — тут уж я ему рожу раскрою, не посмотрю на чины. И не за честь свою поруганную, а за то, что бекешу мне, иродова душа, заплевал. Я её, чай, только-только от грязи отбил, да в порядок привел.

Не впервой мне встречать такого человека: он не трус, просто страшится действовать без указки, на свой страх и риск. Мы ведь нынче в их линии обороны, словно выступ острый, выпираем. Коли мы задачу выполнили и заняли новый участок, теперь с них, со штабных, потребуют вперед двигаться, япошек выдавливать. Ведомо мне, что и его рота атаку готовить должна, да только гляжу на него — чист, как из бани, видать, позиции у них там — одно загляденье. А артиллерия японская, что нам крови попила, была кочующей: пушки за шагоход цепляли, так и таскали по лесам. Теперь, когда мы батарею их выбили, путь нашим стал куда споро и легче.

До самой темноты никто меня не тревожил. Успел даже забыться тяжёлым сном в одном из уцелевших домов — Сашка Алексеев подсобил, указал, где можно кости бросить с относительным комфортом. Он же и перекус организовал. Местные, видать, кашицу варили, когда мы их врасплох застали. К каше той присовокупили походный суп, что мы промеж себя кликали «вода с трофейным огородом»: всё, что в округе нашлось, в котелок побросали, да колбасок, у японского пушкаря отобранных, для сытости добавили. Перчено вышло, хоть мы ни единой приправы не сыпали, зато навар — что надо. После таких харчей спалось крепко, точно убитому.

— Казаки, уходим! — поднял нас поручик, словно по тревоге. — Пехота тут накрепко закрепляется, ещё один пулемёт подтянули, да взвод стрелковый сверху прислали. Позицию держат, а нам здесь боле делать нечего. Только пушки наши трофейные мы с собой потянем — не пропадать же добру.

— Что, снарядов к ним не припасли? — усмехнулся я, прикладываясь к фляжке, не вставая с койки.

— Снаряды-то имеются, да толку? Из всей батареи только та пушка, что ты расчехлил, уцелела, — отозвался технарь. — Остальные осколками нашей «тридцатки» посекло в решето. И «Бочку» вражью надо в тыл эвакуировать — мы с неё весь боекомплект уже подчистили. Пленный япошка-пилот её и поведёт, а ваши казачки присмотрят — всяко в кабине «Бочки» приятнее ехать, чем на подножке трястись, — технарь осклабился. — К тому же, идти будем неспешно, устанешь держаться. Впрочем… мы за «Бочку» телегу хотим зацепить, с гражданскими.

— С какими ещё гражданскими? — удивился Петруха. Вся наша казачья пятёрка отдыхала в одном доме, греясь после боя.