Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Местных в избах нашли, в погребах хоронились, — распределил поручик, заглянувший к нам. — Так что старший ваш с ними на повозке поедет, а остальные по шагоходам рассядутся. — Сказал и вышел.

Мы поспешили — через пять минут были готовы. Ещё минут десять ушло на погрузку. Больше всего провозились с телегой: прицепляли её цепями к «Бочке». Моими снарядами ей скобы на спине посносило, а в полевых условиях приварить их — дело пустое. В итоге накинули цепи прямо на стволы орудий, обмотали крепко. Должно держать, а ежели погнёт — не беда, шагоход всё одно трофейщикам отойдёт. Я ведь не дворовой казак, мне такое имущество в личный трофей не запишут, дадут деньгой, да и хватит с меня.

На телеге было тесновато, да и я, признаться, не из тех, кто привык жаться — комплекция у меня не японская, вот и раскинулся, ноги распрямив. Пришлось их вовсе на борт закинуть, укладываясь полулёжа на тюки с винтовками да мешки с патронами. Всё это — трофейщикам, на большие склады; после за всё уплачено будет, да деньгу на весь отряд поровну поделим.

Помимо меня в телеге ехали двое — пилоты вражьи, судя по форме, а также три женщины. Одна, видать, постарше, моего возраста, и две девчонки лет двадцати, хотя поди их разбери — азиаты эти до сорока лет на одно лицо, а потом в момент седеют да морщинами покрываются.

Женщины меж собой перешёптывались, а пилоты молчали, зыркая по сторонам, да время от времени буравя меня злым взглядом. Я же, развалившись вольготно, заставил всех пятерых к одной стенке прижаться — теснились они на свободной половине. Да тут уж не обессудьте: пленникам комфорт не положен. Я человек раненый, от нехватки доброго табака в трубке душой маюсь, мне, почитай, покой нужен.

— Русский, — негромко позвала меня старшая из них.

— Чего тебе? — отозвался я, лениво повернув к ней голову.

А ведь миловидна, чертовка. Лицо — будто с фарфоровой табакерки, румянец лёгкий, волосы смоляные в аккуратный пучок убраны, заколками скреплены. Жилетка на ней меховая, цветочками расшита, а под жилеткой — кофта с рукавами широченными, воротом-стойкой. Прямо барыня восточная, не иначе. Шаровары по лодыжкам подвязаны, узорами завитыми усыпаны, а туфельки — крохотные, почти кукольные, тоже всё в цветах. Богатая, сразу видать — либо купчиха, либо жена чиновника важного.

— Вы командир? — спросила она, слегка растягивая слова. Акцент у неё был забавный, непривычный. Эх, сюда бы Петруху — тот бы уши ей прожужжал, он до восточных штучек охоч, хлебом не корми.

— Я казак, — ответил я, усмехнувшись и покосившись на пилотов: те при слове «казак» невольно поморщились. Знают, значит, наши порядки.

Женщина, заметив их гримасы, обернулась к ним и начала о чём-то расспрашивать. Тут-то меня и осенило: не японка она! Уж больно речи разнятся. С девчонками своими говорит — словно поёт, звуки переливаются, окончания на согласные ложатся, интонация прыгает. А с мужиками — голос ровный, монотонный, звуки совсем другие, всё больше на гласные нажимает. Выходит, два языка в ходу, и женщина эта, судя по всему, из местных, либо из страны какой соседней, что с Японией волею судеб повязана.

— Да Цзе, — внезапно произнесла она, протягивая мне тонкую руку. — Я Да Цзе. Имя.

— Дарья, стало быть? — тихо усмехнулся я, заметив, как женщина торопливо закивала — видать, уж доводилось ей слышать такой оборот на наш манер. Улыбнувшись, я осторожно пожал её хрупкую ладонь. — А я Семён.

— Се Мен? Семяо, — повторила она, ответив мне улыбкой. — Вы — Семяо. Благодарность, непослушный.

Прикрыв лицо широким рукавом, женщина звонко хихикнула. Я озадаченно на неё покосился, не разумея причины такой веселости.

— Я слышать, — пояснила она, и в голосе её прорезались лукавые нотки. — Казак непослушный, ругаться старший.

Сказав это, она, должно быть, перевела свои слова подругам, что до того с любопытством меня разглядывали. Девушки, по примеру Да Цзе прикрыв рты ладошками, принялись тихонько смеяться. Японцы, не разумея, над чем потешаются бабы, лишь недовольно косились в нашу сторону, по всему видно — решили, что я с ними тут развожу флирт прямо под носом у конвоя. Один из пилотов не выдержал, рявкнул что-то злое в их адрес, но получил в ответ такую колкость, что девчонки расхохотались пуще прежнего.

Так мы и тащились: я помалкивал, а Дарья всё донимала вопросами — то про бекешу мою выспрашивала, то про шашку, то откуда родом. Любопытная, ничего не скажешь, да только у меня привычки дурной нет — болтать лишнего с чужеземками. Кто знает, в чьи уши потом её речи попадут? Отвечал я пространно, а коли что разузнать пыталась — обходился коротким словом.

К лагерю подошли уже в глубокую ночь. Патруль нас встретил, на проходной досмотрел, и только потом дозволили к ангарам следовать. Когда остановились да орудия трофейные отцеплять стали, Щербак меня придержал: мол, сам на доклад сходит. Оно и верно — после той перепалки со штабс-капитаном меня к офицерам подпускать опасно, не ровен час — до драки или пальбы дойдёт.

Меня с казачатами направили на постой. Мы не в обиде: сперва в полевую баню сходили, отмылись от копоти да крови, бельё подстирали. Так, в нательном, обратно и побрели. А почти у домика технарей нас Да Цзе поджидала. Стояла, руки в меховую муфту спрятав, с ноги на ногу переминалась — видать, долго дожидалась. Как увидала нас — ошарашенно уставилась, только что глаза не выкатила, глядя, как мы этак, в белых подштанниках да рубахах, маршируем.

— Неужто холода не страшитесь? — молвила она с нескрываемым изумлением, когда я поравнялся с ней.

— А чего его страшиться-то? — усмехнулся я, поводя плечами. — Вам, может, и мороз, а нам — так, чуть прохладнее нашей осени.

Не дожидаясь ответа, я шагнул в дом. Она же, словно верный хвостик, посеменила следом.

— Ваш господин офицер изволил приказать, чтобы я была при вас неотлучно, — уточнила Да Цзе, переступая порог нашей комнаты.

Я лишь плечами повёл — начальству виднее. Приказал Алексееву выделить даме уголок да койку, а сам принялся споро развешивать постиранное исподнее на бечёвки, что были натянуты у самой печи. Ванька, молодец, перед уходом жару поддал, да и сейчас поддерживал в голландке ровный дух. Всё же, под настоящей крышей, в каменном здании, куда как сподручнее, чем в продуваемой ветрами палатке: тут и тепло держится, и никакой сквозняк не проберёт.

К тому же, пока нас не было, в комнату притащили койки — не те неказистые железки, что в полевых лагерях стоят, а почти что полноценные кровати, односпальные. Столы из кабинета вынесли, так что мы впятером теперь могли расположиться с простором. Дарье, правда, пришлось на каркасной армейской кровати укладываться — новенькая ей не досталась. Я хотел было предложить ей махнуться — мне-то, по правде говоря, всё едино, где голову преклонить, — да только она вежливо отказалась, сославшись на то, что у них, мол, не принято так. А что там у них не принято — бог весть, может, просто угодить мне пыталась, ластилась.

Бойцы на неё поглядывали с опаской, да помалкивали. Раз начальство распорядилось, чтобы она при нас была — значит, есть тому резон. Может, особа она важная, и нас приставили её охранять, пока родичи не объявятся? Кто знает. Мы люди простые, подневольные: приказано — исполняем, без лишних слов.

— Ну что, устроились, братцы? — с порога пробасил Щербак, заглядывая в комнату, когда мы уже расселись по кроватям и принялись за чистку оружия. То была моя прихоть: хоть сон и клонил в глаза, а всё одно — почистил себя, почисти и верного товарища, инструмент свой.

— Да, — негромко отозвалась женщина, смущённо потупив взор и поглядывая на нас исподлобья. И впрямь картина вышла причудливая: пятеро мужиков в одних подштанниках сидят на койках, ковыряются в железе, отмывая его от порохового нагара да запекшейся крови. У меня-то и вовсе дел невпроворот: шашка моя в бою крови изрядно хлебнула, а я, олух, не обтерши её, сразу в ножны сунул. Теперь вот маюсь, вычищаю их изнутри ветошью, на шомпол винтовочный намотанной.