Он размышлял об этом, пока не добрался до двери с табличкой. Подергал ручку и убедился, что кабинет заперт. Хмельной тут же подкинул идею снести дверь с петель, циркач предложил вскрыть замок, а безделушник расстроился, что при нем нет шпильки, что пришлась бы как раз кстати. Детектив заставил всех троих замолчать и, заявив, что предполагал такой исход, извлек из внутреннего кармана кожаный сверток – наследие домографа, хранящее труды ключников. Проверив замочную скважину, Дарт определил, что ему нужно, и среди десятков разносортных ключей, созданных, чтобы отпирать безлюдей, взял один – короткий, с тремя зубцами. В свою бытность лютеном он научился разбираться в замках не хуже мастеров, собравших этот арсенал универсальных отмычек. «Из домографов получились бы толковые взломщики», – подумал он, когда, провернув ключ, услышал характерный щелчок. Деловая этика не позволяла домографам использовать рабочие инструменты в личных целях, но сегодня он уже нарушил достаточно правил, чтобы следовать им сейчас.
Разделавшись с дверью, Дарт пробрался в кабинет и выкрутил лампу на максимум, с сожалением отмечая, что у приюта до сих пор не нашлось средств для замены освещения. Это место будто закупорилось во времени и не собиралось меняться, противостоя остальному миру.
Вначале осмотру подверглись бумаги на столе, но кроме счетов на закупку продовольствия и списка принятых пожертвований там ничего не нашлось. Бросив их, Дарт переключился на полки, забитые папками разной степени изношенности: какие‑то из них были подписаны и датированы, что облегчало поиск, другие были истрепаны и одним видом давали понять, что хранят сведения давно минувших дней. Тринадцатому уже доводилось хозяйничать здесь. Тогда он пробрался в кабинет, чтобы узнать адрес Луны – воспитательницы, проявившей к нему заботу. Благодаря ей он обрел друзей, получил первый в своей жизни подарок и решился на побег, движимый чувством вины за то, что стал причиной скандала и ее вынужденного ухода. Он не уберег ни подаренный ею свитер, ни саму Луну, пострадавшую за свою доброту – непозволительную слабость для работников сиротского приюта. Еще тогда жизнь показала ему, что он не способен защитить тех, кто ему дорог. И за годы ничего не изменилось. Осознание этого пришло вместе с легким покалыванием в висках, словно Тринадцатый рассыпал осколки внутри его головы.
В глазах потемнело. В такие минуты тело инстинктивно стремилось занять безопасное положение, и он опустился на стул. Когда его состояние выправилось, а ум прояснился, Дарт обнаружил себя на месте директора: на его стуле, за его столом. Чувство реальности уплывало все дальше, а он отчаянно барахтался на поверхности. Его снова спасла наблюдательность детектива. Блуждающий взгляд наткнулся на ящики стола. Оттуда, помнится, Дуббс выудил бумажку, которая по воле хмельного превратилась в клочья прежде, чем сделала тетушку Грубер опекуном Офелии. Можно было и догадаться, что важную информацию директор хранил под рукой.
Дарт бросился проверять содержимое ящиков и сразу же обнаружил стопку листов, сложенных отдельно, будто подготовленных заранее. Он понял, что искал именно их, когда среди подписей встретил уже звучащее сегодня имя: «Эми». Дрожащими пальцами он принялся спешно перебирать документы, пока не наткнулся на свидетельство об опекунстве. Лист с торжественно-зеленой печатью являлся в грезах каждому приютскому ребенку, а сейчас сообщал, что Эми, четырнадцати лет от роду, обрела приемную семью и новый дом в самом… Марбре.
Дарт догадывался о том, что увидит именно это, и все же оказался не готов к тому пронизывающему ужасу, что охватил его. Он стал ворошить другие бумаги, выуживая листы с зелеными, точно заплесневелыми, печатями. И каждый раз читал вслух одно и то же:
Марбр.
Марбр.
Марбр.
Словно карканье кладбищенского ворона.
Буквы расплывались перед глазами, мысли таяли и растворялись в голове. Остался только Тринадцатый: это были его боль и ужас перед лицом приюта и его воспоминания – далекие, похороненные где‑то глубоко, в том уголке памяти, куда он никогда не заглядывал. Но сейчас, не сдерживая эту личность, Дарт позволил ей проявиться и заговорить. Он вдруг понял, что именно почувствовал, слушая рассказ девочки о том, как забрали ее сестру.
В приюте такое уже случалось, прямо на его глазах. Просто тогда он был слишком мал, чтобы понять истинную природу вещей, и слишком доверчивым, чтобы распознать ложь. Но даже по прошествии лет он помнил то самое имя, потому что Мео произносил его чаще, чем любое другое. Оди красивая. Оди улыбнулась мне. Оди согласилась встретиться вечером у платана. Оди поцеловала меня. Оди приходила попрощаться и обещала писать мне. Оди забыла меня. А потом все приютские подхватили ее имя, как лихорадку, и шептались, как же повезло дылде Оди, нашедшей приемных родителей за год до своего шестнадцатилетия. Сироты понимали, что возраст, играя на руку в драках и спорах, становился недостатком в их борьбе за новую, счастливую жизнь. Чем старше они становились, тем дальше ускользал от них шанс обрести семью. Как перезревшие фрукты на ветке, они стремительно теряли свою привлекательность, а после, достигнув шестнадцати лет, падали в суровый взрослый мир. Одни разбивались сразу, другие гнили медленно, и лишь немногие – самые сильные и стойкие – могли закрепиться, чтобы вырасти.
Как только новость расползлась по приюту, Оди стали провожать завистливыми взглядами, а разговоры о ней бродили среди ребят даже после ее отъезда. Поговаривали, что ее взяла под крыло обеспеченная семья, прикатившая за ней на роскошном автомобиле. Однако это были лишь фантазии детей, мечтавших о сказке. На самом деле никто не видел, как она покинула приют; просто в один из дней все заметили отсутствие Оди и сделали вывод, что она отправилась в новую жизнь.
В свои двенадцать Дарт верил тому, что говорили вокруг. Однако сейчас давняя картина, изображавшая Оди редкой счастливицей, медленно рассыпалась. Он вернулся к полкам с архивами и спустя несколько минут отыскал датированную папку, а затем – бумагу с ее именем и зеленой печатью. Он знал, что прочтет там, и не ошибся.
Марбр. Снова этот город, звучащий, как раскат грома, разящий, как удар молнии. Откуда в нем столько семей, готовых приютить сироток, и почему добродетель свою они пришли воплощать в другой город.
Дарт отвлекся, услышав накатывающее эхо шагов, и по их чеканному ритму узнал следящих. Вскоре их призрак обрел плоть и кровь: на пороге появились трое, и в кабинете стало в несколько раз светлее. Не потому, что следящие озаряли собой окружение, а из-за прожекторов, закрепленных на их фуражках так, что лиц было не видно. Просто лучи яркого света, облаченные в синие мундиры. Трое в форме загородили собой проем, но по шуму в коридоре Дарт понял, что сюда прибыла целая процессия, которую возглавлял командир следящей гвардии – Освальд Тодд.
– Ну что тут у тебя, Холфильд? – спросил он, выступив вперед. – Надеюсь, что‑нибудь важное? Иначе я лично пересчитаю твои ребра.
– Вам понравится, командир. Удильщики.
От одного слова лицо Тодда передернуло. Кто‑то из этой банды убил в Марбре его сына. И с тех пор любой отловленный в Пьер-э-Метале удильщик попадал за решетку без всяких шансов выйти оттуда.
Тодд мельком просмотрел врученные бумаги, поднеся их поближе к свету. С подсказки Дарта ему удалось связать все нити воедино. Командир медленно повернулся и приказал своим мундирам привести Дуббса. Сейчас, окруженный широкоплечими следящими, он казался меньше, будто бы за день сдулся в размерах. Втянув голову в плечи, затравленно глядя исподлобья, он казался совсем жалким, и на миг Дарт усомнился, что такой человек способен на серьезные махинации.
– Объясните, что это такое, – потребовал Тодд.
– Похоже на личные дела воспитанников. – Голос Дуббса дрогнул.
– Воспитанниц, – исправил Дарт. – Пять девочек в возрасте четырнадцать-пятнадцати лет. И все уехали в семьи Марбра. Что это значит?
