– Разувайтесь!
– Что?
– Снимай свои гребаные ботинки, – повторил Дарт, шагнув ближе.
Дуббс в растерянности посмотрел на следящих, словно ища у них защиты. Зря надеялся.
– Слышал, что тебе сказали? – прогремел Тодд. – Выполняй.
Неуклюже перетаптываясь, Дуббс избавился от обуви.
– Носки тоже.
Балансируя на одной ноге, он, пыхтя и сопя, изловчился стянуть их с себя, оставшись босым на холодных досках. На том самом крыльце, куда с его молчаливого одобрения выводили провинившихся воспитанников. А теперь они, прижавшись к стеклам, запотевшим от их дыхания, наблюдали, как тому же наказанию подвергся директор. И вместе с ними ликовал Тринадцатый. И впервые ни одна другая личность не посмела его заглушить, оттеснить, прервать.
– Своим дурным поведением вы опорочили приют, – объявил Дарт громко, чтобы дети расслышали и узнали слова, что хотя бы раз говорили им. А затем, понизив голос, добавил: – Я не буду заставлять вас стоять на крыльце, как здесь заведено. Лишь надеюсь, что в тюрьме вас ждет такой же холодный пол.
Тень узнавания мелькнула в затуманенном взгляде. Только сейчас директор понял, что перед ним бывший воспитанник приюта, познавший его традиции и наказания, лишения и испытания.
– Да чтоб тебя… – промямлил Дуббс. – Дарт?
– Для вас я господин Холфильд, – выпалил он и зашагал прочь.
Глава 9
Мраморный дом
Риндфейн
– Сбегаешь?
– Мне пора. Ночное дежурство, – отозвался Рин, застегивая ремень.
Из смятых простыней раздался печальный вздох, затем они зашевелились, и Ройя села, скинув с себя одеяло, чтобы напомнить, чего он лишается, уходя так рано. В темноте ее кожа мерцала и выглядела поистине завораживающе. До встречи с Ройей он не допускал мысли, что сила лютин может быть столь притягательной, и даже не представлял, что когда‑нибудь разделит с одной из них постель. Протокол отрицал любую связь с подчиненными, а Рин был образцовым домографом. Вот именно, что был.
– На душе что‑то неспокойно. Может, все‑таки останешься? Ради меня.
Рин замер в дверях, не зная, что сказать. Он приходил сюда, потому что у него были на то причины, и ему не доставало смелости признаться, что Ройя не главная из них.
– Я бы предпочел остаться, – сказал он и не соврал. – Но это не освободит меня от службы.
«…как и тебя», – продолжение его мысли было столь очевидным, что, казалось, прозвучало и зависло в воздухе. Марбровские лютины не нуждались в напоминаниях о своей службе. Им хватало отметины на щеке.
– Проваливай уже, инспектор, – разочарованно пробормотала Ройя и упала обратно на подушки. – В следующий раз планируй свои дела так, чтобы остаться на ночь.
– До встречи. – Он выскользнул из комнаты и двинулся по коридору, на ходу натягивая куртку.
Почуяв его шаги, безлюдь сам открыл перед ним дверь, но в этом не было ни гнева, ни злого намерения прогнать прочь, только вежливые манеры хозяина, провожающего гостя. Рин не знал, стоит ли радоваться такой благосклонности, и все же охотно пользовался завязавшейся дружбой с безлюдем. Из-за него он впервые появился здесь; а Ройя стала причиной, по которой он возвращался сюда чаще, чем следовало. Близость с лютиной позволяла ему оставаться простым инспектором и в тайне осматривать дом, не вызывая подозрений. Он старался не выказывать излишнего интереса к безлюдю и удивлялся его повадкам, словно никогда не сталкивался с подобным, а по ночам, когда лютина крепко засыпала, снова превращался в домографа: блуждал по комнатам, методично изучая каждую и находя подтверждение своим доводам.
Общество Ройи поддерживало его жалкое существование в незнакомом городе. Аристократ из Пьер-э-Металя и лютина из Марбра – их связь казалась немыслимой, опасной и безрассудной. Если бы отцу, достопочтенному представителю рода Эверрайнов, стало известно об этом, разразился бы семейный скандал; а потому Рин надеялся, что родитель продолжит считать, будто он уехал в Марбр, чтобы переживать тяжелое расставание с невестой. Рэйлин. Периодически он думал о ней, потому что привык. Каждый последующий раз ее имя все меньше отзывалось, его власть над ним слабела. Имя становилось просто именем.
Выйдя из дома, Рин поднял ворот куртки и стремительно зашагал, чтобы согреться и поторопиться. Прежде чем заступить на ночное дежурство, ему следовало заглянуть в одно заведение на третьем круге.
Улицы в Марбре напоминали лабиринты: узкие и запутанные, с тупиками и неожиданными поворотами. Большинство горожан предпочитало передвигаться пешком, а Рин, дабы сойти за местного, был вынужден поставить автомобиль на задворках и забыть о нем. К тому же, рассудил он, машина последней модели была непозволительной роскошью для простого служащего, коим он представлялся в Марбре.
Привычным маршрутом, используя пару тайных ходов-лазеек, он вышел к торговому сектору, где располагались лавки, мастерские и кабаки. Из всего многообразия разноцветных дверей с броскими вывесками он выбрал самую неприметную, серую, как мраморные стены, разделяющие улицы. Но внутренний интерьер с порога разрушал иллюзию скромности. Стены, обитые зеленым бархатом, мебель из красного дерева, хрустальные люстры, источающие приятный теплый свет, – все сверкало и переливалось, точно в калейдоскопе.
Владелец, мужчина средних лет в строгом костюме, сразу узнал его и подал знак своему помощнику, что разберется сам. Вымуштрованный парень не сдвинулся с места, продолжив стоять в углу, как вешалка. С особыми посетителями Табачник предпочитал работать лично. Как‑то он обмолвился, что натаскать на примитивную работу можно любого, а вот привить деликатность и тонкое чувство такта куда сложнее. Но сам он обладал и тем и другим. Его стараниями курительный салон в Марбре стал надежным местом, где ко всем посетителям относились с почтением, но еще бережнее обращались с их секретами.
– Есть что для меня? – нетерпеливо спросил Рин, чтобы исключить долгие приветствия, коими грешили все элитарные заведения. Как будто у аристократов и богачей было больше свободного времени, чтобы заполнять его лишними словами и действиями.
Глаза Табачника хитро сверкнули.
– Как раз сегодня доставили!
Подцепив связку ключей на поясе, он повернулся к шкафу, состоящему из небольших ячеек, вроде библиотечной картотеки. Из одной извлек деревянную шкатулку, перевязанную бечевкой с сургучной печатью, и вежливым жестом пригласил Рина следовать за ним.
За холлом-калейдоскопом начинался темный и вытянутый, как тубус, коридор. Ковровая дорожка скрадывала их шаги, и единственным звуком был звон ключей, висевших на поясе Табачника. Рин помнил, куда идти, но каждый раз его сопровождали до двери, строго следуя установленным правилам. Если и существовало в мире что‑то постоянное и незыблемое, все это нашло воплощение в Табачнике. Его лицо всегда выражало одну и ту же эмоцию, так что нельзя было прочитать, о чем он думает на самом деле; его действия подчинялись выверенному алгоритму, словно у автоматона; а костюм оставался идеальным в любое время суток. Рина завораживали эти четкость и порядок, которых он больше не чувствовал в своей жизни.
В курительной комнате, куда его привели, было тепло и уютно, а окна занавешены тяжелыми бархатными портьерами. В камине из белого мрамора потрескивали дрова. Кресла, стоящие перед ним полукругом, напоминали сгорбленные фигуры, сгрудившиеся у огня, чтобы согреться.
Пожелав приятного вечера, Табачник скрылся, зная, что Рину не потребуется ни зажигатель, ни курительная свеча. Дождавшись, когда дверь закроется, он сломал сургучную печать и вскрыл шкатулку, полученную из рук в руки. Только так здесь и передавали секреты.
Вместо табака внутри лежало письмо – с недавних пор это стало единственным средством связи с Ризердайном. Они избегали личных встреч и, сохраняя предосторожность, не пользовались обычной почтой. Никто не должен был видеть их, чтобы не уличить в сговоре, и никто не должен был знать о том, какими сведениями они обменивались.
