Зимой через Марбр проходили баржи с продовольствием из Пьер-э-Металя и Ривье, лодки Плавучей почты, пассажирские паромы и редкие суда торговцев, желающих заработать в столице. С моря в мраморный город доставляли «южную роскошь»: свежайшую рыбу, фрукты из оранжерей, алкоголь и островной табак. За каждым из этих грузов мог скрываться промысел удильщиков: все награбленное, нелегальное и грязное, на чем только удастся поживиться.
С баржами, что пришлось досматривать сегодня, все было чисто: обычная торговля, взаимовыгодный обмен между городами. Некоторые шкиперы уже принимали Рина как знакомого, протягивали огрубелые обветренные руки, на ощупь как ржавая жестянка, кто‑то позволял себе справиться о его делах или посетовать на свои. Одни лебезили и пытались поделиться с ним куревом, другие клянчили сигарету, показательно хлопая себя по пустым карманам.
Рин вернулся в Бюро ближе к утру, когда терминалы наконец опустели. Шерстяная форма напиталась зимней влагой, отяжелела, и теперь от него несло мокрой псиной. Пальцы онемели от холода, который запечатал на коже грязь и запах машинного масла. Согрев воду на керосиновой горелке, он долго скреб мылом ладони, пока над портом не раздались протяжные гудки. В окно Рин увидел речную баржу, примкнувшую к причалу. Огни на ней не горели, и это означало, что судно требует особого досмотра. «Дело дрянь», – заключил он и помедлил, прежде чем покинуть свое убежище и выйти под резкие, пронизывающие порывы ветра.
У терминала уже хозяйничали следящие, гремели цепями, открывая площадку, чтобы на нее перекинули трап. Рин подоспел как раз вовремя, когда деревянный настил с грохотом обрушился на причал и с баржи донеслась ругань.
На судне по-прежнему не горело ни одного огня, и усатый следящий одолжил Рину фонарь. Металл проржавел, и кольцо на крышке тревожно поскрипывало в такт шагам, пока он поднимался на борт. Внизу плескалась вязкая вода, затянутая пленкой нерастворенной сажи.
У перил уже поджидал косматый верзила. Один его суровый вид предупреждал, что нарываться на неприятности с ним явно не стоит, но куда более убедительный аргумент скрывался под его курткой: торчащий ремень портупеи выдавал, что при нем есть оружие. Удильщики, будь они прокляты. Рин сцепил зубы, напомнив себе, что должен соблюдать осторожность, и буднично спросил:
– Документы?
Верзила протянул бумаги. Поднеся их ближе к свету, Рин пробежался по строчкам.
– Зерно из Пьер-э-Металя?
– Угу.
– Я взгляну?
Верзила хмуро уставился на него, сложил руки-бревна на груди.
– Зерна никогда не видал, инспектор?
В его голосе звучало предупреждение, но Рин оставался невозмутим. Какие бы договоренности ни действовали между портом Марбра и удильщиками, инспектору полагалось проверить груз. Нужно было создать хотя бы видимость контроля: для следящих, докеров и всех, кто мог случайно стать свидетелем досмотра.
Рин склонился к верзиле и негромко проговорил:
– Я просто выполняю свою работу. Будет подозрительно, если проверка не займет и минуты. А вам не нужно вызывать подозрений, как я понимаю?
Несколько секунд удильщик молчал, тупо таращась в пространство, а затем кивнул и пошел открывать люк. Расположенный рядом с топками, грузовой отсек превратился в парилку. Сходя по лестнице, Рин не мог отделаться от мысли, что спускается на дно котла, где его сварят вместе с зерном, доставленным из Пьер-э-Металя. Получился бы сытный суп из речного инспектора.
Воздух в трюме был горячим, спертым, давящим. Рин предпочел бы оказаться под хлестким ветром, нежели в этой клоаке с клеткой, чьи прутья были вмонтированы в стены, пол и потолок. Самое благоразумное, что он мог сделать, обнаружив это, – притвориться слепым и немедленно покинуть борт. Однако мысль, что в клетках удильщики перевозили людей, не позволила ему уйти. Он должен хотя бы взглянуть, кто там, дабы представлять, скольких человек придется спасать после. В конце концов, в служебном протоколе инспектора не было пункта «не проверять груз», негласно существовала только рекомендация к особым досмотрам – «не препятствовать судну, отмеченному особым знаком». А потому он решительно шагнул к клетке, держа фонарь в вытянутой руке.
Свет озарил мешки, сложенные по периметру камеры; в ее центре лежали пятеро – дети, судя по миниатюрным фигурам, что были меньше самих тюков с зерном. Рин мог только смотреть на скрюченные тела, завернутые в белые полотнища. Внезапно до него дошло, что это девочки в ночных сорочках, словно их, спящих, забрали из постелей и перенесли сюда. На одной из пленниц была простая одежда, делающая ее почти незаметной на темном полу. Но именно она, потревоженная светом фонаря, очнулась, зашевелилась и подняла голову.
В трюме стояла невыносимая жара, но в момент, когда их взгляды встретились, Рина прошиб ледяной пот, потому что в клетке была Офелия. В ее огромных глазах-блюдцах отражались желтые блики, а лицо одновременно выражало и страх, и удивление, и мольбу. Но она не произнесла ни слова, не бросилась к решеткам, не позвала его по имени. Просто уставилась на него в немом ожидании, будто спрашивая: что дальше?
Не зная ответа, Рин застыл перед клеткой, соображая, как Офелия оказалась здесь. На миг он даже предположил, что эта другая, очень похожа на нее девочка. Но ведь она тоже узнала его, а значит, никакого совпадения, ни малейшего оправдания для его совести.
– Что‑то не так, инспектор? – Резкий голос вывел его из ступора.
– Все… в порядке.
– Тогда тебе пора. – В словах удильщика слышалась угроза, как последний предупредительный выстрел в воздух.
Рин вспомнил, что верзила вооружен, и это странным образом заставило его соображать быстрее.
– Конечно, – сказал он, отлипнув от клетки и напустив на себя безразличный вид. – Меня ведь предупреждали о вашей барже и поручили передать кое-что.
В глазах удильщика мелькнул алчный интерес.
– Передать что?
– Не знаю. Я не вскрывал сверток.
– Надеюсь, там деньги, – пробормотал удильщик и сплюнул под ноги. – Условия работы изменились. За риск положено доплачивать. Ну так и что?
Рин понимал, что единственный способ отвлечь удильщика – пообещать ему деньги, и он с решительностью кивнул, не представляя, как будет выкручиваться после.
– Да, вероятно. Я не проверял, – проговорил он, с каждым словом все больше зарывая себя. – Сверток в моем Бюро. Заглянете на минутку?
Удильщик нахмурился, взяв время на раздумья, а после ответил:
– Если там найдется бутылка чего‑нибудь крепкого.
«Яда, например», – промелькнуло в мыслях, но вслух Рин произнес совсем другое:
– Конечно. Иначе тут и недели не продержаться.
Верзила одобрительно хмыкнул и направился к лестнице, охваченный предвкушением обещанных благ. Рин поспешил следом, слабо надеясь, что на свежем воздухе к нему вернется ясность мысли и он успеет придумать, что делать дальше. Сейчас же ему казалось, что от жара топок его мозг расплавился и превратился в клейкую массу.
Тяжелая поступь удильщика грохотала по железной палубе, словно своими подошвами он вбивал сваи. Шагая за ним, Рин осмотрелся по сторонам. За пределами терминалов околачивались двое удильщиков, отправившихся на поиски курева. И пока они не встретили уличного торговца, у него была пара минут, чтобы разобраться с верзилой. То есть ни единого шанса.
Они пересекли площадку терминала и двинулись к Бюро – в окне, как маяк, мерцала забытая лампа, и удильщик уверенно шел на свет. Момент разоблачения становился все ближе. Паника накатывала удушливой волной. Рину казалось, будто он наглотался речной воды с ошметками сажи.
Связанный обстоятельствами, он должен был отыгрывать мелкую роль инспектора и безучастно наблюдать. Так советовал Ризердайн и здравый смысл; об этом говорило все, кроме его совести. Потому что в той клетке среди девочек, привезенных в Марбр, была Офелия, и он не мог предать ее как те, по чьей вине она попала к удильщикам.
Поэтому Рин замедлил шаг, отпуская верзилу вперед, а сам метнулся к будке береговой охраны и дернул рычаг. В ту же секунду в порту заревел гудок, вспыхнул свет прожектора. Небо окрасилось в багровый, и все вокруг будто залило кровью.
