Удильщик резко развернулся, что‑то прокричал, но сигнал тревоги заглушил его. Красные всполохи превратили его искаженное яростью лицо в звериную маску, и Рин живо представил, что будет дальше. Его убьют. Одна пуля – и он труп. Осознание этого заставило его совершить еще одну глупость. Он швырнул фонарь к ногам верзилы, мчащегося прямо на него. Брызнули осколки и керосин. Удильщик отшатнулся, и его замешательства хватило, чтобы Рин успел нырнуть в карман за коробкой спичек. Чирк! – и огонь вспыхнул от одной брошенной щепки. Будь внутри фонаря больше горючего, пламя могло бы стать преградой, но то жалкое пятно, что удалось поджечь, вызвало у верзилы кривую усмешку. Его рука скользнула за пазуху. Рин попятился назад, к платформам, – такой же уязвимый, как дерево, в которое неминуемо ударит молния. Это конец. Он выдал себя, потому что не мог допустить, чтобы удильщики увезли Офелию. Он поступил, как должен, и поплатится за это жизнью.
Ему не дали насладиться своим героическим поступком.
Раздался выстрел. Заглушенный сигналом тревоги, он показался просто хлопком. Разъяренный вопль удильщика и то был громче.
Тело так онемело от ужаса, что даже не почувствовало боли. Рин замер, прислушиваясь к ощущениям и пытаясь определить, куда словил пулю. Медлительность, с которой он соображал, наталкивала на мысль, что в голову.
Когда пелена перед глазами спала, он увидел рядом с собой сгорбленную фигуру. Покачнувшись на нетвердых ногах, верзила грузно рухнул на землю, прямо в огненное пятно. Мгновение – и его куртка вспыхнула, точно факел.
Опомнившись, Рин бросился на помощь, но первым подоспел усатый следящий, не пожалевший свой зимний мундир, чтобы сбить пламя.
Вся сцена казалась одновременно жуткой и нелепой: один хотел остановить верзилу огнем, другой прострелил ему ногу, а теперь они вместе спасали несчастливца от того, на что сами обрекли. Едва огонь унялся и вопль удильщика стих, Рин бросил его на попечение следящего и рванул к барже.
Он не знал, сколько минут прошло с момента, как в порту поднялась тревога, не понимал, куда делись те двое, отошедшие за куревом, и не представлял, что будет делать, если встретится с ними на борту. Взлетев по трапу, Рин беспрепятственно добрался до люка и спустился в трюм. От горячего воздуха жгло в горле. Перед глазами расплывалась темнота, и железные прутья клетки казались плоскими, как начертанные углем линии. Четыре фигуры по-прежнему белели на полу, но Офелии, ради спасения которой он все испортил, там не было. В приступе то ли ужаса, то ли отчаяния он толкнул дверь, рванул цепь с массивным замком, проверил петли, надежно сидящие в пазах. Все крепко держалось на своих местах. Рин заметался, обшарил каждый угол трюма, где и был пойман.
– Что тут, инспектор? – спросил усатый, спускаясь по лестнице.
В одной руке он держал фонарь, в другой – револьвер. Рин обвел взглядом пространство при свете и снова ничего не нашел.
– Дети, – ответил он, указав на клетку.
– Вот уж спасибо, удружили, – проворчал следящий, подошел ближе и постучал по прутьям: – Эй, детвора, просыпайтесь! Приплыли!
Никто не шевельнулся.
Все они спали.
– Кажется, их чем‑то опоили. – Рин задумался над тем, стоит ли рассказать об Офелии, исчезнувшей из запертой клетки. Взглянул на следящего, прикидывая, мог ли тот что‑то знать или видеть. Но ответ пришел сам собой.
– Долбаные удильщики, – сквозь зубы процедил усатый. – Один попался, двое удрали. Счет не в нашу пользу, инспектор. В управе нам головы открутят. Еще и груз в виде похищенных детей…
Он выругался на местном диалекте, почесал затылок рукоятью револьвера и глубоко задумался, наверное, представляя, чем обернется происшествие. Рин тоже представил и заключил, что ему пора сложить полномочия речного инспектора и уносить ноги, пока не поздно.
– Я пойду, – сказал он, отступая к лестнице. – Мне еще ордер составлять. Найдете меня в Бюро, если понадоблюсь.
– Шуршите своими бумажками, инспектор, – отозвался усатый. – Ваше дело нехитрое.
Рин поспешил скрыться. На самом деле он не собирался торчать в Бюро и возиться с документами. Сейчас его волновала лишь судьба Офелии. Где она? Куда исчезла из запертой клетки?
Чувствуя себя потерянным и обманутым, он сошел на берег. Красный прожектор погас, гудок замолчал. Наступило привычное для предрассветного часа затишье. По его соображениям, прошло достаточно времени, чтобы патруль следящих прибыл на сигнал тревоги. Но, видимо, ему только казалось, что события тянулись долго, потому как, вернувшись в Бюро, он обнаружил, что горелка еще теплая.
В это самое мгновение он услышал позади себя какой‑то шорох. Шаги, понял он, а дальше действовал инстинктивно: схватил первое, что попалось под руку и, резко развернувшись, замахнулся на человека, который вздумал напасть на него со спины. Раздался сдавленный визг, а следом возмущенный возглас:
– Сдурел?!
Офелия гневно полыхнула глазами.
– Как ты… сюда попала? – стараясь не выдавать, что тоже испугался, спросил Рин.
– Через дверь. – Она пожала плечами. – Ты же сказал, что у тебя кабинет. Свет горел только здесь.
Рин хотел спросить еще многое, но осекся. У них не было времени, чтобы разглагольствовать. Если сбегать, то до приезда следящих, иначе им не ускользнуть незамеченными.
– Нужно уходить.
Офелия недовольно сморщила нос.
– У тебя будут проблемы из-за меня?
– Они появились и без твоего участия. Но будет лучше, если мы поторопимся.
Она не стала больше ни о чем спрашивать и деловито кивнула, будто на самом деле понимала масштаб грядущей катастрофы.
Рин в последний раз оглядел комнату, где провел достаточно времени, чтобы свыкнуться с новой работой и врасти в служебную форму речного инспектора. Он планировал оставить этот пост, но не думал, что это случится при таких обстоятельствах.
Вдруг снаружи донеслось характерное дребезжание, сопровождающее каждый фургон марбровских следящих. Рин потушил фонарь на столе, затем запер дверь.
– Пойдем, – решительно сказал он и повел Офелию в другое помещение, служившее чем‑то вроде склада или захламленной мастерской.
Здесь не было ни одной поверхности, которую бы не покрывала коррозия, масляная пленка, копоть или гниль, а потому Рин не совался на территорию докеров. За складом располагалось еще одно помещение поменьше, с выходом на задворки, заставленные грузовыми тележками. На них они едва не наткнулись, когда выскочили на улицу.
Изнанка порта жила по правилам Марбра: похожая на лабиринт, обнесенная стенами, хотя вместо мрамора здесь был сплошной металл. Вокруг вздымались подъемники; контейнеры и перекатные платформы образовывали тупики. Громоздкие конструкции, применения которым Рин не знал, источали особый запах мокрого железа, отдающий в горле привкусом крови.
Со всех сторон порт окружали высокие стены с единственным входом-выходом. Прежде чем сунуться туда, Рин решил убедиться, что путь свободен. Им повезло занять удобный наблюдательный пункт, откуда открывался обзор на ворота и терминалы. Фургон следящих, по очертаниям похожий на лодку, вынесенную на берег, стоял ближе к реке.
Бесшумно, как две тени, Рин и Офелия прокрались к выходу, прячась за подъемными механизмами и грузовыми тележками, и, выбравшись за ворота, попали на второй круг улиц. Человек, оказавшийся здесь впервые, смог бы дойти до ближайшего тупика, а Рин уверенно повел Офелию за собой. Напряжение и страх попасться не покидали его, даже когда порт остался далеко позади. Каждый темный угол уличного лабиринта, каждый поворот и каждый звук, нарушающий тишину, казался угрозой. Тревога спазмами расползалась по телу, или это был просто холод, одолевший его после того, как он отдал свою инспекторскую куртку Офелии.
Подойдя к чайной лавке госпожи Морелль, Рин замедлился. Приглядываясь, прислушиваясь, ожидая, что его схватят, он обогнул здание и проверил лестницу, прежде чем подняться. Но его убежище пока оставалось безопасным.
