Флори кивнула, и Гаэль, словно в награду за послушание, придвинула тарелку с жареными бобами. На вид и вкус они были одинаково отвратительны. Увы, другой еды на столе не нашлось, и Флори усилием воли съела немного, запивая сладким чаем и убеждая себя, что нельзя отказываться от пищи, когда так нужны силы.
После завтрака Гаэль подала ей зимнюю одежду: пальто, подбитое мехом, охотничьи сапоги с шерстяными гетрами и даже перчатки. Облачившись, Флори поднялась в комнату под крышей и принялась за работу, мысленно повторяя, что должна притворяться послушной и старательной исполнительницей, чтобы усыпить бдительность Гаэль. Однако на деле это оказалось не так просто.
Перво-наперво Флори изучила «рецепт». Ей в руки попал неаккуратно вырванный из переплета лист, испещренный надписями, заметками и бесчисленными правками. Одни строчки были безжалостно зачеркнуты жирными линиями, другие – дополнены ремарками, оставленными убористым почерком. Это выглядело черновиком, а потому не вызывало доверия. Вчитавшись, Флори засомневалась, что сам «рецепт» можно воспринимать всерьез. Сколько бы смелых идей ни появлялось у изобретателей и мечтателей, лишь малая часть их разработок имела шанс воплотиться, тогда как большинство ограничивались теорией и философией. Все, что отличало эту идею от других, – ее связь с безлюдями. Но даже их сила имела пределы. А этот безызвестный мыслитель предлагал попрать все существующие законы и бросить вызов непреодолимому – самой смерти.
Смерть. Смерть. Смерть.
В каждой строчке говорилось о ней. Дом, где смерть застыла во времени, – чтобы вернуть момент, когда мертвое было живым. Дом, где хозяйничала смерть, и Дом, где она была пришлой гостьей, – чтобы познать ее ипостаси и принять их. Дом на костях и Дом на крови, ибо все живое есть плоть от плоти. Дом на границе жизни и смерти – чтобы протянуть мост от одного к другому. Дом, где смерть одержала верх, – чтобы воздать должное смерти. Дом, где жизнь победила смерть, – чтобы познать силу самой жизни.
Восемь домов, и каждый должен принести в жертву часть своего хартрума. Восемь умерщвленных безлюдей ради одного, дарующего жизнь.
Узнав рецепт, по которому Гаэль собирала ингредиенты, Флори иначе взглянула на строительный мусор, окружавший ее. Всякий безлюдь начинался с сердца, а чтобы построить этот, превосходящий по силе и возможностям все когда‑либо существовавшие до него, следовало собрать воедино элементы из восьми хартрумов: четыре стены, пол и потолок, дверь и окно. Обойдя комнату, Флори нашла все, кроме материала для потолка. Видимо, это и был тот недостающий фрагмент, что ждала ее похитительница. Но безлюдь, которым грезила Гаэль, был не более чем выдумкой, исторгнутой из больного воображения, а воплощение идеи – невозможным. В момент, когда к ней пришло это осознание, Флори стало по-настоящему жутко. Ее будут держать взаперти, истязать и мучить, требуя исполнить недостижимое. И, перечитывая рецепт, она придумала, что должна сделать, чтобы спастись.
Неизвестный автор рекомендовал начать строительство хартрума с укладки пола, и Флори принялась за работу. Среди хлама нашлась целая груда досок, сорванных вместе с гвоздями. Где‑то иссохшее дерево треснуло, где‑то ощетинилось щепками, но перчатки защитили руки от заноз.
Услышав ее возню, в комнату заглянула Гаэль, принесла ящик с инструментами. Молоток сгодился, чтобы скрепить новый настил со старым, и одним ударом помог бы разобраться с Гаэль, но та предусмотрительно держалась подальше, запирала дверь на замок и появлялась в сопровождении пса. Глядя на его оскаленную пасть, Флори не сомневалась, что он набросится на нее, едва она успеет замахнуться, а потому использовала инструмент по назначению, вколачивая гвозди и укладывая доски. Совершенно неожиданно в ней раскрылся новый талант, который напомнил о господине Ламеле – плотнике, у которого Флори покупала рамы для картин. Тогда ее рукам были привычнее художественные принадлежности и кухонная утварь, а теперь пальцы уверенно сжимали молоток.
Пот ручьями стекал по спине и лицу, одежда липла к телу, теплое пальто грузом висло на плечах. Обманчивый жар сменялся пронизывающим холодом, пробирающим до костей. Как бы тяжело ни было, она не позволила себе остановиться, пока доски целиком не покрыли старый пол.
Закончив, Флори устало привалилась к стене и окинула взглядом комнату, чтобы оценить работу, занявшую несколько часов. Ноги гудели, руки налились свинцовой тяжестью. Сердце колотилось так, будто переняло повадки у молотка и заменило его, когда он затих. Вскоре появилась Гаэль в сопровождении грозного стража, и они вдвоем придирчиво изучили пространство: хозяйка – обойдя комнату, пес – обнюхав каждый угол. Кривые, треснутые, неровно уложенные доски выглядели ничуть не лучше старого настила, однако работу приняли и такой.
– Хорошо. – Гаэль одобрительно кивнула. – Теперь можешь положить молоток в ящик.
Флори сделала, как ей велели, и отошла обратно.
– Призрак, сторожи, – приказала Гаэль, и шерсть на его холке тут же вздыбилась, похожая на горный хребет. Пес встал между ними, защищая хозяйку и пристально наблюдая за Флори, которая вжалась в стену и не смела даже пошевелиться.
Несколько минут Гаэль перебирала инструменты, убеждаясь, что ни один из них случайным образом не остался у Флори. Будь все так просто, она бы припасла для похитительницы доску с гвоздем, разбила бы о ее голову глиняный изразец или расколотила окно, чтобы вооружиться осколком. Безопасность Гаэль всецело зависела от Призрака. Только он удерживал Флори от решительного наступления, заставляя действовать осторожно, используя обман и хитрые уловки.
Гаэль закончила пересчет и, подхватив ящик с инструментами, сказала:
– Ужинать пора. Пойдем.
Вдвоем они спустились на кухню, где витали дразнящие ароматы жаркого и свежего хлеба. Скинув с себя лишнюю одежду, Флори ополоснула руки в тазу, умылась и села за стол, где ее уже ждала полная тарелка. Еда и тепло были платой за ее труд, и она жадно приняла то и другое.
– Ты хорошо поработала, – сказала Гаэль, провожая взглядом очередной хлебный ломоть, который взяла Флори. – Можешь быть свободна на сегодня. Я приготовила для тебя альбом для рисования. Ты же рисуешь, да?
– Предпочитаю вязание, – солгала она, думая о том, что спицы куда больше сгодятся, чтобы обороняться.
– Увы, они слишком остры, чтобы доверить тебе, – признала Гаэль, а в следующий миг ее лицо переменилось, посветлело, будто тучи на небе рассеялись. Такой она выглядела, когда предавалась воспоминаниям о дочери. – Когда Летти была маленькой и только познавала мир, я боялась за нее. Гоняла служанку, чтобы убирала опасные вещи, и сама маниакально следила за тем, чтобы не случилось чего… Мое сердце будто чуяло, что моя девочка в опасности. И не обмануло.
Флори перестала жевать и отложила хлеб.
– Странно, что сейчас я чувствую то же самое, – задумчиво продолжала Гаэль, собирая ложкой пленку, покрывшую соус, – хотя мне казалось, что я больше никогда не испытаю подобного. Заботу о ком‑то.
– Думаю, сейчас вы заботитесь о себе, – не сдержавшись, сказала Флори. Если Гаэль и оскорбило ее замечание, то виду она не подала.
– В любой опеке есть место эгоистичным целям, разве нет? Мы хотим уберечь себя от беспокойств и потрясений. Иногда ради этого приходится ограничивать свободу, что‑то запрещать, но, в конце концов, все делается во благо. Понимаешь, о чем я? Ты ведь заботишься о сестренке?
Флори нервно заерзала. Ей не хотелось разговаривать о семье с Гаэль.
– Я ее опекун. Переживаю, как она сейчас без меня, поэтому хочу поскорее закончить работу.
– Мне нравится твой настрой, – одобрительно кивнула Гаэль. – Можешь вернуться наверх и продолжить, если хочешь.
– Да, только есть проблема…
– В чем дело?
Флори помедлила, прежде чем продолжить. То, что она собиралась спросить, пугало ее и все же нуждалось в пояснении.
– В рецепте используется кровь… Где ее взять?
