Ян Стрелок подошёл после занятий и сам повинился, что слабину́ дал. Отчитывать его и в мыслях не было, за правду ругать в дружине было не принято. Всеслав спокойно и убедительно, помогая чуть гипнозом, повторил слова о том, что исправное оружие — друг и помощник, а неисправное — враг и предатель. Уходил к своим старшина латгал привычной лёгкой и неслышной кошачьей поступью со всегдашним своим невозмутимым выражением на бесстрастном твёрдом лице. И эту победу, кажется, великий князь счёл ничуть не меньшей, чем захват Шлезвига. То есть теперь уже Юрьева-Северного, конечно.
Следующее утро удивило гостями. Постояв на мессе в соборе, которую проводил один из датчан, не то войсковой капеллан, не то ещё кто другой по должности, вышли на площадь. Народ, убедившийся лично, что дикий рус из дальних краёв не стал и вряд ли собирался мешать молиться Господу, Богоматери и привычным святым, почувствовал себя чуть увереннее. И улыбки на их лицах при встрече или при взгляде стали немного свободнее и честнее. До этого кланялись так, будто доской по затылку получили.
На высокой пустой стене заканчивали монтаж экрана-стенгазеты, привычного и ставшего неотъемлемым теперь элемента каждого из наших крупных городов. На собранной уже правой части двое Гнатовых, висевших на верёвках, выводили синим ленту Днепра и красным — княжьи знаки над Киевом, Черниговым, Полоцком. С земли их работой руководил устно десятник, делая в командах долгие паузы. Князь-батюшка не одобрял, когда бранились при бабах и детворе, а их внизу толпилось видимо-невидимо. Ключевые фразы и обороты из наставлений приходилось исключать, что воина заметно тяготило.
— Слав, гости к нам, — прозвучало сзади. Совершенно неожиданно, но времена, когда Славка пугался Гнатки, давно прошли.
— Мирные, или полетать хотят? Частично, — спросил он, не оборачиваясь. Рысь фыркнул, как… Да как рысь он и фыркнул.
— Да нет, вроде, вежливо пришли. На лодье стоят, ждут, примешь ли. У нас с причалами пока негусто там.
— Кто хоть?
— Будивой с воеводой, его признали. И с ними, вроде как, сам Энгельгард пожаловал. По словам тех, кто его воочию видал, похож. Хотя мне они, рыжие да белобрысые, все на одно лицо, — удивил нежданным шовинизмом Гнат.
— Ну, зови. Посмотрим и на его одно лицо, и на прочих, — хмыкнул Всеслав и пошёл ко всходу на городскую стену. Беседовать на фоне выбитого крепостного зуба, кажется, входило в привычку.
С Будивоем говорили первым. Он показался сперва кем-то средним, между бригадиром бурлаков-лямщиков и разбойником с большой дороги, но с первых буквально фраз впечатление это поломал. Оказалось, что за сугубо бандитской мордой срывался вполне себе острый политический ум, а здоровенные лапы с обломанными ногтями могли не только отнимать, но и бережно хранить, и даже делиться. Сговорились на том, что он останется в Юрьеве-Северном кем-то вроде мэра с правами и обязанностями в части гражданского управления и социальной политики. Мою же, хозяйскую, волю в городе оставался изъявлять и контролировать исполнение десяток Гнатовых, с чрезвычайными, ясное дело, полномочиями. Хорошо, в общем, пообщались, конструктивно. А его очевидный скепсис по поводу мирного совместного проживания представителей разных конфессий удалось преломить старой военной шуткой про «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не руками». И новой в этом мире правдой о том, что Боги сами разберутся, кто из них главнее, приди им в головы такая блажь. Нам тут в Их дела там лезть без надобности. Над первым вождь вагров от души похохотал, а над вторым серьёзно задумался. Пообещал встретить и помочь тому, кого пришлёт Стоимир. Ве́сти на Аркону отправили ещё вчера. А кроме этого Будивой рассказал много интересного и очень своевременного про саксонского графа, что с недовольным красным лицом стоял под стеной, по которой мы прогуливались. И сведения эти оказались кстати.
— Я — граф Энгельгард. В эти края меня отправил император Священной Германской Римской империи для защиты и помощи местным дика… населению, — поправился он почти вовремя.
— Я — великий князь Полоцкий Всеслав Брячиславич. Выиграл эти земли в хнефтафл у их хозяина, Свена Эстридсона, повелителя Дании, — в тон ему, торжественно и гордо ответил Чародей. И мы с ним оба насладились выражением тщательно, но безуспешно скрываемой растерянности на кирпичной роже германца.
— Я сердечно благодарю моего венценосного брата Генриха и тебя, его верного слугу, за защиту и помощь здешним людям, — на последнем слове был сделан упор.
Да, момент был рискованный. И в части возвышения князя, пусть и великого, на уровень самого́ императора, и в определении слугой графа, что чувствовал себя здесь полновластным хозяином. Но, судя по тому, с какой опаской и уважением он проходил мимо дыры в крепостных зубах, Всеслав решил, что можно и так. И не ошибся. Ни оспаривать титулы, ни возмущаться или оскорбляться граф и не подумал.
— Я здесь для того, чтобы познакомиться с новым соседом и узнать твои планы касаемо этих земель и людей, — выделил он голосом последнее слово, явив себя вполне обучаемым. Но вопросом, заданным сразу и в лоб, здо́рово пошатнул в на веру в его дипломатические способности. Хотя это было даже к лучшему. Тратить остаток дня на то чтоб выслушивать бестолковые красивости и выговаривать такие же в ответ, не хотелось совершенно.
— Для начала я спущусь по Тренену до Эйдера. Там мы условились встретиться с моим другом Олафом, королём Норвегии. Он, наверное, уже дожидается меня, — легко ответил великий князь. Давая понять, что к масштабам императоров был ближе, чем могло показаться с первого взгляда.
— Для чего? — снова прямо спросил Энгельгард. И сам поморщился от того, как грубо и по-солдафонски это прозвучало.
— Рыбалка, — прежним тоном откликнулся Всеслав. Но пояснил, пожалев графа, у которого, кажется, слышно было, как трещали мозги, — хотим сплавать южнее, по пути Рагнара Кожаные Штаны. Погощу там у тётки, королевы франков, и тем же путём вернусь домой.
Энгельгард молчал, сурово разглядывая князя из-под густых белёсых бровей. Глаза его, водянисто-голубые, изо всех сил старались изобразить властный и проникновенный, в самую душу, взгляд правителя. Получалось из рук вон плохо. Больше было похоже на того самого губернатора, что вручал мне награду. Занимаемый пост был ему вели́к, как старый растоптанный валенок отца, в который можно было залезать двумя ногами сразу, скрываясь в нем почти по пояс.
Тому, тяжёлому номенклатурному работнику, явно было бы больше по душе строить дома и дороги, а в перерывах между трудовыми подвигами отдыхать на природе, с рыбалкой и прочими доступными и понятными милыми сердцу и желудку, но губительными для печени радостями, в компании начальника милиции, главврача райбольницы и директоров хлебозавода, леспромхоза и карьеруправления. А не вручать, облившись импортным одеколоном для того, чтоб перебить хоть немного лютый перегар, незнакомым людям серебряных птиц с двумя головами.
Этот, тоже не лёгкий и не маленький, с такой же красной личностью, аж целый граф, наверняка был бы рад чему-то похожему. Но положения, такие разные на первый взгляд, одинаково обязывали их обоих. Но, кажется, в отличие от губернатора, у этого были шансы. И чуть поправить ситуацию было вполне в наших с князем силах. Значит, надо было пробовать. Нет, не пробовать. Надо было делать.
В письме, полученном от него, том, что читали так внимательно Всеслав, Крут и Хаген, были некоторые осторожные намёки на то, что внешне верный и преданный слуга императора имел внутри определённые сомнения в том, что именно в этих, далёких от столичного Аахена, краях власть Генриха сильна. И нужна в принципе. А ещё меня, помню, смутило то, что буквы были выписаны с тщанием и прилежанием, украшены виньетками или как там называются эти ажурные хвостики? Стоявший сейчас перед нами германский шкаф-буфет не создавал впечатления тайного любителя каллиграфии. Значит, оформлять послание помогал кто-то ещё. Или помогала.
