Осколки Протокола. Пенталогия (СИ) - Уленгов Юрий

А вот еще боец тем временем делал кое‑что совсем иное. Я даже не сразу заметил. Тихо, не привлекая внимания, один из «Фениксов» отошел к дальнему ряду стоек, присел на корточки, достал из рюкзака ноутбук и воткнул кабель в один из серверов. Пробежался пальцами по клавиатуре, и по экрану побежали зеленые строки на черном фоне, а потом отобразилась полоса загрузки.

Боец скачивал какие‑то данные.

Я повернулся к Второму.

– Это что?

Он непонимающе посмотрел на меня.

– Где?

– Вон там, – я указал на бойца. – Мне казалось, мы пришли сюда взрывать дата‑центр, а не воровать корпоративные секреты.

– Попутная задача. Приказ руководства, – Второй будто от назойливой мухи отмахнулся.

– Какой приказ? – я повысил голос. – Мне никто ничего не говорил!

– Потому что тебе об этом знать необязательно, – тем же тоном ответил Второй.

Я бросил взгляд на экран. Зашифрованные файлы, длинные буквенно‑цифровые имена – что именно копируется – не разберешь. Но объем шел нешуточный – десятки гигабайт, судя по индикатору загрузки.

– Сколько? – Второй подошел к бойцу с ноутбуком

– Три минуты.

Я посмотрел на подрывника. Тот уже заканчивал. Ладно. Три минуты – и на выход. Надеюсь, отход у них продуман так же хорошо, как все остальное. Потому что снаружи территория дата‑центра уже наверняка похожа на горящий муравейник.

И в этот момент послышался щелчок замка и отчетливый скрип петель.

Какого… Это еще что?

Звук донесся из дальнего угла зала, из‑за последнего ряда стоек – и несколько стволов сразу развернулись в ту сторону. В дальней стене открылась неприметная, в тон стене дверь…

И на ее пороге появился Плесецкий.

Без пиджака, без галстука – белая рубашка с закатанными рукавами, пропуск на шнурке, очки на лбу. Сощуренные, близорукие глаза, всклокоченные волосы. На заднем плане, за его спиной – кабинет. Свет настольной лампы, край стола, заваленного бумагами, ноутбук, несколько мониторов… Твою мать… Преданность профессора работе давно стала притчей, но сейчас? Он что, даже сирену не слышал?

Профессор замер на пороге, уставился на людей в масках, на стволы, на серые бруски зарядов, прилепленные к его стойкам… И я увидел, как его лицо меняется – медленно, как стоп‑кадр: от сонного непонимания к осознанию.

Рука профессора потянулась к карману – где, как я прекрасно знал, он хранил таблетки от давления. Вот только бойцы «Феникса» истолковали этот жест совсем иначе.

Один из них шагнул в сторону, под прикрытие стойки, ствол автомата двинулся, наводясь на профессора…

– Нет! – я шагнул вперед, вскинув ладонь. – Отставить! Гражданский! Не стрелять!

Гаркнул я очень по‑командирски, на голом рефлексе. Тем самым голосом, которым я два года гонял «личку» шишек из «ГенТек» на тренировках и учебных тревогах. Голосом, который узнает любой сотрудник корпорации, когда‑либо видевший меня в действии…

А уж Плесецкий – и подавно.

Профессор дернулся и повернулся ко мне. Он близоруко прищурился – и я практически услышал, как у него в голове что‑то щелкнуло.

– Антон? – прошептал он.

Я услышал этот шепот даже сквозь вой сирен и гул вентиляции.

– Уберите его, – я повернулся к Второму. – Как остальных, за двери.

– Антон, – голос Плесецкого сломался, как сухая ветка. – Что ты наделал? Зачем?

– Я пытался достучаться, Владимир Анатольевич, – произнес я. – Вчера. В вашем кабинете. Кудасов слушать не стал.

– Не стал… – он провел трясущейся рукой по лицу. – Ты хоть понимаешь, что здесь хранится? Что вы собираетесь уничтожить?

– Критическую инфраструктуру «Эдема».

– Нет! – почти крикнул, и голос сорвался на фальцет. – Не только! Здесь все, Антон! Все, что я… Двадцать лет! И не только «Эдем», не только… Ты не понимаешь, ты просто не…

И тут грохнул взрыв.

Тяжелая дверь, ведущая в коридор, вылетела, будто выбитая пинком великана, ударилась в стойку, свалив ее на пол и тяжело рухнула на пол, а в проем полетели ребристые цилиндры. Гранаты!

По глазам ударила ослепительная вспышка, по ушам – вой и визг. На грани сознания я услышал очень знакомое шипение. Штурмующие использовали светошумовые и газовые гранаты.

Действуя на голых инстинктах, я схватил Плесецкого и повалил его на пол, оттаскивая за стойку – рефлексы, вбитые годами службы, никуда не делись. За спиной загрохотала стрельба, и я прижал Плесецкого к полу, сам аккуратно выглядывая из‑за укрытия.

Штурмовики вошли через проем – тяжело, уверенно, как танки в брешь. Экзоброня, глухие шлемы с закрытыми визорами, штурмовые комплексы… Это не охрана с бутербродами. Это элитный спецназ «ГенТек», личная армия корпорации. Ударная группа быстрого реагирования – прямое подчинение Кудасову, отдельный бюджет, отдельная цепочка командования. Проклятье. Теперь – точно не вырваться.

Стрельба усилилась – бойцы «Феникса» открыли ответный огонь, и серверный зал в мгновение ока превратился в филиал ада. Пули рвали кабели, дырявили стойки, лампы разлетались стеклянным крошевом, из пробитых магистралей хлестала охладительная жидкость. Дым, искры, вонь горелого пластика. Кто‑то орал, кто‑то стрелял, кто‑то стонал – разобрать, что происходит, было невозможно.

Я лежал за стойкой, прижимая Плесецкого к полу, и лихорадочно прикидывал шансы. Семь бойцов «Феникса» против штурмовой группы в экзоброне. Арифметика дерьмовая. Минута, может две – и нас дожмут.

Я попытался сдвинуться, чтобы утащить Плесецкого с линии огня… А в следующее мгновение мир взорвался.

Пол вздыбился, как норовистая лошадь, заставив меня подпрыгнуть, перед глазами полыхнуло, спину пронзила острая боль – и все закончилось. По крайней мере, для меня.

Звук, свет, боль – все исчезло, как будто кто‑то повернул рубильник, и я провалился в темноту.

Первое, что вернулось – боль.

Тупая, разлитая, по всему телу, как будто меня пропустили через промышленный пресс и забыли вынуть. Спина. Ребра. Шея. В спину будто раскаленный прут воткнули. Я попытался пошевелиться, и боль изменила характер. Все тело пронзило острым спазмом, я закашлялся, и вдруг понял, что рот полон крови. Дерьмо…

Сплюнув кровь, я, превозмогая боль, приподнялся, сунул руку под себя и нащупал… Что‑то. То ли металлический прут, то ли кусок стойки… Не важно. Значение имело лишь то, что он пробил меня почти насквозь, и каждое движение отзывалось чудовищной болью.

Темнота. Пыль. Вдох – наждачкой по горлу: бетонная крошка, гарь, горелый пластик, еще какая‑то химическая дрянь, от которой тут же запершило. Закашлялся – и ребра отозвались такой болью, что в глазах потемнело. Хотя темнее, казалось бы, и так некуда.

В дата‑центре начался пожар. Оборудование не тлело, не дымилось – полыхало открытым пламенем. Огонь пожирал изоляцию кабелей и остатки стоек, черный жирный дым затягивал зал плотной пеленой, через которую едва пробивался красноватый свет аварийных ламп. Видимость – нулевая. Жар, вонь горелого пластика и расплавленной проводки. Дышать было практически нечем.

Я поднялся на четвереньки, застонав от боли, и пополз куда‑то в дым.

Тела. Несколько штук, в разных местах – черная тактическая одежда, перекрученные позы. Бойцы «Феникса». Никто не шевелился. Дальше, ближе к проему – искореженные куски экзоброни, торчащие из‑под обломков бетона. Спецназ. Тоже без движения… Охренеть просто…

Плесецкого я не видел. Там, где я его прижимал к полу, лежала бетонная плита. Из‑под края торчал кусок белой ткани.

Проверять, что там, я не стал. Не до этого.

Перевернувшись на спину, я начал избавляться от снаряжения. Маска – прочь. Бронежилет… Прут торчит точно между пластинами, не снять… Дерьмо. Придется выдергивать.

Взявшись за прут обеими руками, я сжал зубы, и, не давая себе времени на раздумья, дернул.

Тело пронзила боль, в глазах потемнело, и на какой‑то миг я, кажется, потерял сознание. Кое‑как придя в себя, тут же сунул руку в набедренный карман и нащупал аптечку. Рванул зубами упаковку, приложил сложенный бинт к залитой кровью груди, залепил медицинским скотчем… Паршиво – но лучше, чем ничего. Хотя бы немного замедлит кровотечение.