В просторной комнате стало совсем тихо. На этот раз даже ядовитая Нейла не сразу нашлась с репликой. А я, глядя на непроницаемое лицо Даны, очень отчётливо и остро почувствовал, что урги с их бесконечными понтонными переправами, тяжёлыми батареями и штурмовыми лестницами — это, конечно, смертельно серьёзно. Но, как выясняется, и в моём собственном доме меня осаждают весьма изобретательно, беря в клещи с не меньшим тактическим гением.
— Дана, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, — ты сейчас либо очень тонко издеваешься надо мной, либо стратегически мыслишь на слишком уж далёкую перспективу.
— А я, супруг мой, уже давно стараюсь мыслить исключительно далёкими перспективами, — невозмутимо парировала она, не отведя взгляда.
— Я обязательно обдумаю эту невероятно интересную идею на досуге, — усмехнулся я, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи, — но для начала было бы действительно неплохо, если бы меня в этом гостеприимном доме просто покормили горячим.
Переведя взгляд на застывшую Ам’Нир’Юн, я коротко подмигнул ей и ободряюще усмехнулся. Дальнейший ужин прошёл в почтительной тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и короткими, ничего не значащими бытовыми репликами, за которыми все мы прятали свои истинные мысли.
* * *
Настоящий подарок Ами держали не в жилых комнатах особняка, а в сыром, пропахшем плесенью и железом нижнем подвале при старой мастерской. И когда мы вчетвером спустились туда по щербатым ступеням — я, Соболь, Броган и сама степная кочевница, — я по одному только запаху застарелой крови и застоявшегося страха сразу понял, почему Дана там, наверху, произнесла слово «багаж» именно с таким специфическим, брезгливым тоном.
Пленный арминумский офицер сидел прямо на холодном полу у каменной стены. Он был связан так тщательно и жестоко, как вяжут отнюдь не ценного заложника для грядущего выкупа, а исключительно того человека, которому не доверяют даже малейшего права пошевелить плечом без прямого разрешения конвоира. Его руки были жёстко заведены за спину, локти безжалостно стянуты сыромятными ремнями, ноги в щиколотках перехвачены толстой верёвкой, а грудь крест-накрест перетянута через вкопанный опорный столб.
Лицо его было разбито, причём разбито не в слепой ярости, а очень аккуратно, методично и со знанием дела. Били его ровно по тем чувствительным болевым узлам, где контролируемая боль быстрее всего помогает человеку искренне полюбить правду и начать предельно точно формулировать свои ответы на заданные вопросы. На его левом виске коркой застыла запёкшаяся кровь, одна скула уродливо вздулась багровым синяком, а на некогда щегольском воротнике суконного мундира намертво въелась дорожная грязь вперемешку с засохшими пятнами вонючей болотной тины.
Но мундир, несмотря на все следы насилия, оставался легко узнаваемым. В гостях у нас сидел не какой-то случайный наёмник, а настоящий, кадровый арминумский офицер из полевой артиллерии. Очень неплохо.
Рядом с ним, на перевёрнутом деревянном ящике из-под патронов, лежал его командирский кожаный планшет, всё ещё закрытый на медную застёжку. Броган, молчаливо шагнув вперёд, поднял его, щёлкнул ремешком, раскрыл и без единого слова показал мне содержимое. Я пробежался взглядом по исписанным листам. Внутри хранились отнюдь не сентиментальные любовные письма и не графоманские походные заметки, а педантично составленные таблицы, расчерченные секторы обстрела, математические расчёты баллистики, углы возвышения, нормы расхода боеприпасов, сигнальные метки, точная привязка к ориентирам на местности и краткие, рубленые записи по приоритетным целям. С этих страниц на меня смотрело настоящее лицо войны. Рациональное. Человеческое. Сухое и пугающе рабочее.
— Где именно его взяли? — спросил я, не отрывая взгляда от таблиц, хотя сам ответ был уже не так важен по сравнению с голым фактом поимки такого «языка».
Ами с привычной звериной грацией опёрлась плечом о дверной косяк и скрестила руки на груди.
— На открытой воде с ним встретились, — ровным голосом доложила она. — Он шёл не в вашу сторону и не от вас, а перемещался между их береговыми узлами связи. Передвигался на лёгкой, быстрой лодке, всего с двумя крепкими гребцами-ургами и несколькими стрелками охраны. Все они теперь кормят озёрных рыб на дне. А этот экземпляр показался мне куда ценнее, чтобы пускать его в расход.
— Ты вообще знала, кого именно берёшь на абордаж?
— По званию и имени, разумеется, нет, — хмыкнула степнячка. — Но по тому, как отчаянно и грамотно его берегли эти стрелки, было абсолютно ясно, что это не просто какой-то умный штабной писарь. А уж когда мои люди распотрошили его вещи и нашли этот планшет, всё стало ещё яснее.
Офицер с трудом поднял тяжёлую голову и посмотрел на меня. В его заплывших глазах читалось то самое специфическое выражение, с каким обычно смотрят не на безоговорочного победителя, а на выскочку, которого очень хочется искренне презирать, но по жестоким обстоятельствам пока приходится терпеть живым. В этом мутном взгляде густо смешались первобытный животный страх, бессильная ненависть, чудовищная усталость, врождённая офицерская спесь и то самое последнее, самоубийственное упрямство, на котором люди держатся ровно до тех пор, пока им наглядно не объяснят, что весь их привычный, упорядоченный мир уже безвозвратно расползается по кровавым швам.
— Как звать? — холодно бросил я.
Пленник упрямо сжал разбитые губы и промолчал.
Броган, даже не удостоив его взглядом, лишь слегка шевельнул пальцами правой руки. Один из его угрюмых бойцов, неподвижно стоявших в тени у двери, сделал короткий шаг вперёд. Офицер конвульсивно дёрнулся в своих стягивающих ремнях ещё до того, как к нему успели прикоснуться.
— Младший офицер Рессаль, — глухо процедил он сквозь зубы, выплевывая слова вместе с кровавой слюной. — Артиллерийская служба. И можете больше не тратить на меня свои силы, я всё равно не стану вам ни в чём помогать.
— Уже помог, — совершенно спокойно и обыденно констатировал я, кивнув на планшет в руках Брогана. — Своими прекрасными документами.
Он бессильно скрипнул зубами, осознавая правоту моих слов. Я сделал пару шагов и присел перед ним на корточки, так, чтобы наши глаза оказались ровно на одном уровне, заставляя его смотреть прямо на меня.
— Слушай меня очень внимательно, младший офицер. Мне сейчас абсолютно не нужно твоё дешёвое благородное молчание и игры в героя. От тебя требуется одно простое подтверждение, и, пожалуй, что на этом мы с тобой закончим. Батарея на левом берегу Лагуны. Кто конкретно ей командует — урги?
Он криво, болезненно усмехнулся разбитым в мясо ртом.
— Урги? Нет… Если бы там командовали урги, вы бы уже радостно праздновали победу, разглядывая дымящиеся груды искорёженного железа, а не получали снаряды с настоящих, превосходно замаскированных батарейных позиций.
— Кто тогда там распоряжается?
Он снова погрузился в глухое молчание, но на этот раз в его сжатых челюстях читалось не слепое упрямство, а холодный, загнанный в угол расчёт. Он чётко понял, где именно пролегает граница действительно важной для меня информации.
Соболь, который всё это время неподвижно стоял в стороне и молча, своим светящимся кибернетическим глазом сканировал схемы в планшете, сухо и веско проговорил:
— Значит, мы правильно думаем, Кир. У них там, на том берегу, сидит не один какой-то залетный грамотный офицер-наёмник, а выстроена полноценная система. Армейский штаб. Снабжение. Хорошо. Это уже крайне полезное знание.
Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как ноют уставшие суставы.
— Броган. Этого офицера — окончательно не ломать, он мне ещё может пригодиться в здравом уме. Но раскрой его до дна. Мне позарез нужно имя старшего начальника по всем батареям, имя того интенданта, кто курирует их логистику и снабжение, и вообще имя того ублюдка, кто сводит им всю эту разношерстную музыку в одну слаженную партитуру.
