Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я переступил порог большой столовой и по одному только повисшему в воздухе напряжению мгновенно понял, что безнадёжно опоздал. Я явился ровно к тому моменту, когда всё самое неудобное и болезненное уже шло полным ходом, но ещё не успело вылиться в прямое, откровенное членовредительство. Я машинально прищурился от мягкого дневного света, заливавшего комнату, мазнул взглядом по белеющей в окнах глади озера и с глухим облегчением отметил про себя, что дети благоразумно сидят где-то в дальнем крыле и не высовываются. А здесь, в просторном помещении, безраздельно царила та особая, вязкая, звенящая тишина, которую умные женщины умеют создавать не грубым молчанием, а убийственно подчёркнутой, безукоризненной вежливостью.

Мой взгляд сразу же зацепился за Ами. Её усадили именно туда, куда и положено сажать почётную гостью из уважения, а на деле — чтобы лишить маневра: в самый центр, аккурат между Даной и Лианой. Именно поэтому степнячке было сейчас настолько невыносимо тесно. В открытом, честном бою, в седле боевого карха, под шквальным огнём или проливным дождём, в изматывающем зное Кровавой Пустоши или на раскачивающейся палубе «Золотого Дрейка» она всегда находилась в своей родной стихии. Там она твёрдо стояла на ногах, всегда знала, как ударить и каким будет её следующий шаг. Здесь же, среди гладких, воркующих голосов, полузаметных многозначительных улыбок, тонких фарфоровых чашек, аромата травяного настоя и густого женского любопытства, бывший инквизитор превратилась в загнанного в угол хищного зверя. Зверя, которого завели в изящную гостиную вроде бы без цепи, но явно не по его собственной воле.

И мои жёны, надо отдать им должное, вели свою игру абсолютно безупречно. То есть так, что мне стало по-настоящему страшно.

Нейла, лениво опершись острым локтем о полированную столешницу, как раз заканчивала формулировать очередной вопрос, который по своей внешней форме звучал невинно, а по внутренней сути являлся чистой, разрушительной диверсией.

— … и вы действительно так долго путешествовали совершенно вдвоём? — протянула она с тем тягучим, бархатным ядом, который умела дозировать с почти художественной точностью. — По этим диким пустошам, по голой степи, по тем жутким местам, где нет ни приличных кантин, ни общества, ни даже нормальной горячей бани? Должно быть, такие лишения очень сильно сближают людей.

Ами медленно повернула голову и посмотрела на неё в упор, не моргая.

— Иногда… — ответила она после короткой, выверенной паузы, в которой звенела сталь. — Если вы сами когда-нибудь решите попробовать нечто подобное, то сможете на собственном опыте оценить, насколько сильно это иногда утомляет.

Я чуть было не усмехнулся в открытую, остановив себя в самую последнюю секунду. Ответ был хорош. Короткий, сухой и отсекающий. Но именно по этой рубленой сухости я отчётливо видел, насколько Ами здесь душно и неуютно. Она предпочла бы прямо сейчас ещё раз выйти на смертный бой против Песчаного Великана, чем выдержать хотя бы лишний час такого изощрённого обмена любезностями.

Но тут же в атаку вступила Лиана, сидевшая по другую сторону. Она чуть склонила голову и мягко, почти по-сестрински, с обезоруживающей заботой поинтересовалась:

— А это правда, что на Соляных Равнинах, дочери сами выбирают себе мужей по своему вкусу?

Вопрос был задан именно тем ровным, спокойным тоном, каким обычно расспрашивают о чужих экзотических обычаях из одного лишь искреннего этнографического интереса. Но, слишком хорошо зная Лиану, я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что интерес там заложен отнюдь не только исследовательский.

Ами подняла свою чашку с настоем, подержала её в воздухе, но пить не стала, аккуратно опустив блюдце обратно на стол.

— Правда, — ровно произнесла она. — И это очень удобно. Гораздо меньше споров потом возникает.

Энама, стоявшая чуть в стороне, как раз в этот момент ловко меняла блюдо на столе. При словах степнячки она почтительно опустила глаза. Не то чтобы она смутилась, вовсе нет — просто её внутренний хронометр и инстинкт самосохранения подсказали ей, что лучше не отсвечивать и не участвовать в том, что уже пахло отнюдь не мирным семейным ужином, а грамотно спланированной, превосходно сервированной засадой.

Дана соизволила заметить моё присутствие только тогда, когда я подошёл к столу почти вплотную. Она плавно повернула голову, скользнула по мне оценивающим взглядом и чуть заметно улыбнулась — ровно настолько, чтобы её улыбка не выглядела ни вызывающим приглашением к скандалу, ни открытым злорадством победительницы.

— А вот и господин наш, — пропела она своим низким, грудным голосом. — Мы как раз беседуем. О дальних путешествиях. О разных людях. О диковинных нравах. И о том, как некоторые мужчины обладают поразительным умением находить себе весьма интересные знакомства вдалеке от родного дома.

— Это ты сейчас мне подробный рапорт зачитываешь или уже сразу выносишь приговор? — хмыкнул я, стягивая с рук перчатки и тяжело опускаясь на свободный стул.

— Пока это была только вводная часть, господин мой, — всё так же сладко и непроницаемо улыбнулась в ответ она.

Нейла, не удержавшись, тихо фыркнула в кулак. Ами сидела с такой болезненной, струной натянутой собранностью, которая сейчас выдавала её напряжение сильнее любых неосторожных слов. Кажется, бывший инквизитор прекрасно понимала механику происходящего. Все эти вопросы пока ещё не касались банальной ревности, женской обиды или защиты права собственности. Нет. Это была классическая разведка боем. Проба на излом. Жёсткая проверка того, кто есть кто, сколько в тебе осталось невыжженных нервов, как ровно ты дышишь под давлением, где непроизвольно вздрогнешь, а где оскалишься и укусишь в ответ.

И именно в этот момент я, к своему собственному глухому раздражению, внезапно осознал, что мне её жаль. Но жаль не потому, что она вдруг показалась мне слабой. Слабой Ам’Нир’Юн не была никогда. Ровно наоборот. Вся её биография могла бы служить наглядной иллюстрацией к жестокому учебнику о запредельной стойкости, непоколебимой преданности долгу и железной дисциплине. Достаточно было вспомнить хотя бы тот случай, когда она шагнула за мной в плен, как за своим полноправным командиром, хотя этот самый плен с огромной долей вероятности мог стать для нас обоих лишь короткой ступенькой на пути к эшафоту. Моё сочувствие вызывало то, что она пришла ко мне в этот дом не как побитая жизнью просительница и уж тем более не как враг. Она пришла с реальной, осязаемой помощью, привела за собой верных бойцов, принесла практическую пользу фронту, а в итоге оказалась бесцеремонно посажена в самый эпицентр живого, изощрённого и очень красиво обставленного испытания, к которому никакая суровая степная школа, виртуозное владение саблей или мощная боевая Руна просто не готовят.

— Ладно, — сказал я, обрезая повисшую паузу, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Хватит уже пытать живого человека светскими приличиями. Ами, у тебя ведь ко мне дело?

Она перевела свой тёмный взгляд на меня, и в глубине её глаз на короткое мгновение мелькнуло то самое острое, злое облегчение, которое испытывает загнанный в окоп боец, когда артиллерия наконец убирает лишнюю огневую завесу и командир разрешает говорить по существу задачи.

— Да, Кир, — спокойно и твёрдо ответила она. — Дело есть.

— Какая жалость, — задумчиво протянула Дана, слегка склонив голову набок. — А мне уже начало казаться, что ещё немного, буквально пара вопросов, и мы наконец выясним самое важное.

— Что именно ты собралась выяснять? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает ворочаться усталое раздражение.

Она легко, с изящной небрежностью повела плечом.

— Например, было бы совсем неплохо понять, господин мой, не стоит ли нам взять в компанию жён Кровавого Генерала такую необузданную, горячую дочь Великих Соляных Равнин. С её несгибаемым характером, её верными людьми и хищными кархами. Для мирного домашнего хозяйства, пожалуй, польза от сомнительная, но вот для большой войны — вполне себе достойная партия.