— Как это незначительный? — всплеснул руками директор. — Почти миллион рублей он стоит! Это вам уже незначительно? Ну и времена пошли…
— Кто стоит? — не понял я. — Петух?
— Кошмар какой… — пробормотала Лиля.
— Он что, золотой у вас? — уточнил я. — Детёныш курочки-рябы?
— Он породистый! — с обидой выпалил директор. — Привезён из-за границы. Элитная порода. Для племенной работы предназначен. Мы за него такие деньги заплатили! А вы говорите.
— Егор, — тихо сказала Иби, — это правда. Некоторые породистые петухи действительно могут стоить очень дорого.
— А-а… — протянул я. — Ну, тогда понятно.
Я кивнул и снова посмотрел на директора.
— Ладно. Заявление, значит, писать будете?
— Буду, буду, — закивал тот, будто боялся, что мы сейчас передумаем и уедем. — Обязательно буду.
— Ну что ж, — сказал я и торжественно обвёл следственно-оперативную группу взглядом. — Родина верит в нас. Мы, значит, ищем этого… петуха.
Несколько секунд люди пытались держать серьёзные лица. Кто-то зажал рот, кто-то отвернулся. Аркадий не выдержал первым и смачно хрюкнул. И так это вышло заразительно, что дальше уже никто не смог сдержаться.
Ржала вся следственно-оперативная группа. Вповалку.
* * *
— Ну, показывайте, где сидел, вернее, жил ваш Гоша, — сказал я.
Оказалось, что жил он в цеху, в общем курятнике, где клетки с курочками стояли в несколько ярусов, плотно, рядами, под гул вентиляции и характерный куриный гомон. Запах там стоял такой, что непривычному человеку хватило бы пары минут, чтобы начать лихорадочно искать двери, но мы уже давно были ко всему привыкшие.
Ерошкин сразу же «взял след» и куда-то испарился, пошёл по территории, изображая бурную кинологическую деятельность. Лиля тем временем стала строчить протокол осмотра, потому что, как и предполагалось, налицо кража с проникновением и с крупным ущербом, а значит, статья тяжелая, и отрабатывать должен был следак, а не дознаватель.
— Вот здесь, — сказал директор, — здесь он перелез, гад, через забор. Тут слепая зона, камеры не достают. Он знал! Это конкуренты. Соседняя фабрика.
— Какая ещё соседняя фабрика? — насторожился я.
— Ну как же, — оживился директор. — В Красногорловке недавно открылись. Наши конкуренты. Они же Гошу хотели перекупить сначала. Всё вокруг да около ходили, такие деньжищи предлагали. А я — ни в какую. Вот и выкрали, собаки.
Он говорил так, будто вот-вот достанет платочек и утрёт слёзы, но всё-таки сдержался. Всё-таки мужик, пусть и небольшого размера.
— Значит, подозреваемый у нас уже есть, — сказал я. — Ладно. А сторож где?
— Так сторож после ночи спит, — ответил директор.
— С ним тоже надо поговорить.
— Он у нас тут живёт, на территории, в вагончике. Каждую ночь дежурит.
— Семьи нет? — уточнил я.
— Да нет. Это Пашка, родственник мой. Непутёвый. Ни семьи, ни кола, ни двора. Но сторожит исправно.
— Пойдёмте, — сказал я. — Покажете, где слепая зона и где, по-вашему, злоумышленник проник.
Мы подошли к бетонному забору высотой метра в два с половиной.
— Вот здесь, — торжественно заявил директор.
— Ну, посмотрим, — сказал я.
Я разбежался, подпрыгнул, ухватился за край забора, подтянулся и забрался наверх.
— Иби, что скажешь? — спросил я мысленно.
— Изучаю место происшествия, — ответила она.
А вслух я уже начал комментировать:
— Смотрите. На верхней кромке забора пылевой слой. Он не нарушен, следов нет. Пыль не стёрта.
Я перевесился и посмотрел вниз с другой стороны.
— И здесь трава не примята. Если бы человек спрыгивал с такой высоты, трава была бы придавлена.
Я спрыгнул обратно.
— Не здесь было проникновение, уважаемый директор.
— Иби, я прав? — спросил я мысленно.
Ответа не было.
— Иби, что с тобой?
Она снова молчала. Странно, но ждать было некогда. И потом, хочется думать, что с петухом я как-нибудь и так справлюсь. К тому же, тут меня отвлёк директор.
— А где тогда было проникновение?
— Значит, на другом отрезке забора, — ответил я.
— Там мы всё просмотрели, — заторопился директор. — Там везде камеры. Это единственная слепая зона. Просто одна камера у нас накрылась.
— А откуда злоумышленник знал про слепую зону? — спросил я.
— Ну… не знаю.
— Тогда почему вы так предположили? И кто знал, кроме вас, что здесь слепая зона? — продолжил я.
— Я… и ветеринар.
— Ветеринар у вас ранее судим?
— Да бог с вами, — отмахнулся директор. — Баба Зоя у нас ветеринаром работает. Она ещё при Советском Союзе в колхозах начинала.
— Значит, баба Зоя отпадает, — сказал я. — Перелезть через забор она явно не сможет.
Директор всё топтался рядом, будто ждал, что с одним только появлением опергруппы Гошенька материализуется в стенах родной фермы. Я оглянулся.
— Что ж, пойдёмте побеседуем со сторожем.
Мы подошли к жилому вагончику с печной трубой. Сейчас труба, конечно, не дымила, но всё-таки делала вагончик похожим на маленький домик.
Зашли внутрь. В нос ударил запах свежего перегара и чего-то домашнего.
— Иби, проанализируй запах, — сказал я. — Мне кажется, или это суп?
Тишина.
— Иби, да ты где?
Опять молчание.
— Ты что, обиделась? — пробормотал я. — Да ладно, Лиля мне сама глазки строит, а ты как маленькая…
Ответа не последовало.
На топчане лежал сам сторож — классический полубич. Прямо в сланцах на лежанке, шорты, синяя футболка с жёлтой надписью «ЛДПР».
— Пашка, — вяло позвал его директор из-за моей спины.
Как и следовало ожидать, ответа не было.
— Рота, подъём! — скомандовал тогда я.
Пашка, судя по всему, в армии не служил, потому что никак не отреагировал. Я пнул его по стопе. Стопа, понятное дело, отдала в задницу, а уж оттуда сигнал дошёл до мозга.
— М-м-м… — промычал он и приподнялся на локте.
— Ну что, — сказал я, — ты зачем Гошу съел?
Он уставился на меня непонимающим взглядом, хлопая глазами.
— Чего-о?..
— Я говорю, Гошу на хрена сожрал? — повторил я. — Пахнет-то куриным супчиком у тебя тут.
Я подошёл к столу, где стояла одноконфорочная электрическая плитка, покрытая слоем пригоревшего жира, и приподнял крышку кастрюли. Внутри в ярком, янтарном бульоне плавали части тушки. Бульон был такого насыщенного цвета, какого я в жизни не видел, будто туда скрошили десять кубиков «Магги».
— Ну вот, — сказал я. — Нашёлся ваш миллион.
— Какой Гоша? — захлопал глазами Пашка.
— Я говорю, в кастрюле кто у тебя плавает?
— Ну… петух, — буркнул он.
Я повернулся к директору.
— Видите? Вот и нашлась пропажа.
— Пашка, курвец, ты что наделал⁈ — взвыл директор. — Твою мать… Это ты⁈
— Да что я-то? — не понял тот.
— Ты, зараза, знаешь, сколько этот петух стоил⁈
— Так на хрена он нужен-то? — искренне удивился Пашка. — Я вот бутыльмас прикупил, а закуски нет. Картошечки почистил, думал пожарить, а потом думаю, на птицефабрике работаю, и что, буду без закуски нормальной? Пошёл, думал курочку взять, под зарплату. Я ж потом всё равно бы отчитался, сколько чего. А курочек-то… курочек жалко. Они яички несут. А с петуха-то какой толк? Мясо и то — одни жилы. Думаю, возьму петушка. С этого козла ни молока, ни мяса. Ну и сварил.
Он развёл руками.
— Убивец… — выл директор.
— Так вычтите с зарплаты, дядя Петя. Вычтите.
— Какой я теперь тебе дядя Петя!
И стянул белую кепку, вытирая ею пот с побагровевшего лица.
— Всё, — процедил директор. — По этапу пойдёшь за Гошу.
— Как по этапу⁈ — чуть не задохнулся Пашка. — За курицу? Да вы что, нехристи? За курицу родного племяша в тюрьму? Да нет такой статьи, чтобы за петуха петухом стать.
— Он стоил миллион рублей, — простонал директор.
И тут где-то, будто из глубины, послышался голос Иби:
— Егор… Егор, помоги…
— Иби! — нечеловеческим усилием воли я заорал это только мысленно, а не вслух. — Что такое? Иби? Иби, ты где? Что случилось?
