Фран стояла у края, облокотившись на металлическую балюстраду, и смотрела на море. Он думал, что застанет ее за каким‑нибудь активным занятием, изгоняющим скуку, но видеть ее неподвижной и тихой в своем созерцании было так же странно, как обнаружить застывший во времени смерч.
– Неплохо ты здесь устроилась, – вместо приветствия выдал Дес, думая о том, что лишь ему из всей троицы, прибывшей на юг по делам, выпало работать, пока один прохлаждался в гостях, а другая наслаждалась видами.
Фран не вздрогнула, не испугалась и даже не удивилась его появлению. Куда большего внимания удостоилась форель, замеченная в его руке.
– Может, пожарим на огне? – миролюбиво предложил Дес. – Не знаю, как живется тебе, но у меня от местной стряпни желудок сводит.
– Я в кухарки не нанималась. – Ее раздраженный тон ясно дал понять, что он останется без ужина. – И снаружи опасно разводить костер. Нас заметят. Так что выпусти бедолагу в море.
Дес поднял рыбину повыше, чтобы можно было разглядеть крюк с веревкой, на которой она болталась, и заключил:
– Сомневаюсь, что ей поможет твоя благодетель.
– Тогда раздели с ней участь и помирай молча.
– С твоего дозволения, я еще поживу.
Фран пожала плечами, как будто желая сказать, что ей все равно. Уже не надеясь на дружеский пикник у костра, он попросил настойку из запасов, что доверили ей на хранение.
– Значит, притащился сюда ради пары глотков? – придирчиво спросила она, не торопясь исполнять просьбу. Испытывала, дразнила, как осла морковкой, насмехалась над его слабостью.
– Если ты по-прежнему настаиваешь на роли аптекарского шкафчика, то они не задают вопросов и не ставят условия. Ясно тебе?
– Ты злишься не на меня, а на свое бессилие. – С разочарованием сказала она, точно поспорила с кем‑то, как долго он продержится, и проиграла ставку.
В замешательстве он почесал бровь со шрамом, сделанным рукой Фран. Очевидно, ей понравилось мучить его, и теперь она нашла более изощренный способ причинять боль.
– Спасибо за заботу и теплый прием.
– А чего ты ждал? Соболезнований? Ты можешь обманывать кого угодно, но себе‑то признайся, в чем причина. Скорбь не вызывает зависимости, Дес. Ты зависим от чувств. Тебе показали одно, и теперь ты гонишься за ним. – Фран смотрела на него так пристально, точно видела насквозь, и говорила с такой убежденностью, что он начинал верить ее словам. – Настойка тебя не лечит, а лишь притупляет жажду. Но дело твое. Бери склянки и проваливай.
Ее дорожная сумка висела на гвозде, приколоченном к деревянной балке. Цель находилась от него так близко – только руку протяни, – а он вместо этого пререкался, выглядя еще большим посмешищем. Но с него довольно, решил Дес и, повесив рыбину на соседнем гвозде, бесцеремонно обшарил сумку. Схватил склянку, жадно припал к ней и не оторвался, пока не выпил все. Следом достал вторую под сварливую ругань Фран и спрятал в кармане, чтобы в ближайшие дни не зависеть от ее вздорного характера и подачек.
– Вообще‑то я здесь по делу, – сказал Дес, разобравшись с проблемой, мучавшей его все два дня, что он провел на побережье.
– Вижу, какие у тебя дела, – фыркнула Фран.
На этот раз ему хватило терпения не поддаться на ее уловки. Он поделился тем, что узнал, стараясь отбросить мысль, что ждет одобрения своей слушательницы, но ее занимало другое.
Фран накрутила на палец локон и призналась:
– Ничего не понимаю в этих ваших интригах. Просто передам все слово в слово. А там пусть сам разбирается. – Встретив его молчание, она нахмурилась. – Или ты считаешь, что пора бить тревогу?
– Думаю, предупреждения достаточно. Риз приезжает сюда послезавтра, и к тому моменту должен знать, что оховцам обо всем доложили. Если они поймают его на лжи, никакой сделки не будет, а мы дружно нырнем в помойную яму.
– Дум! Почему ты просто не уничтожил это письмо, раз из-за него столько проблем?
– Поработай денек на пневмопочте, тогда узнаешь, – защищаясь, сказал он. – У писем в резиденцию особый статус. Их регистрируют, помечают, пересчитывают… Они не могут исчезнуть бесследно. В отличие от меня.
– Не только ты рискуешь. Рин сейчас в такой же ловушке.
– А ты только о нем и думаешь?
– Ничего странного, что я беспокоюсь о том, кто всегда был ко мне добр.
– Всегда?
– Мы росли вместе. Мой отец работал садовником у Эверрайнов, и все детство я провела у них. Рин общался со мной, как с равной, и не отвернулся, даже когда я стащила у них столовое серебро. – Она стыдливо опустила взгляд. – Никакого злого умысла. Просто баловство на спор. Я бы потом вернула все до последней ложечки, если бы пропажу не обнаружили так быстро. С тех пор я была для всех воровкой, и если что‑то случалось в доме, то косо глядели на меня.
Она вдруг замолчала, осознав, что в своих откровениях зашла слишком далеко, но не представляя, что оправдывается перед человеком, который совершил намного больше гадких поступков и непростительных ошибок. Деса охватило внезапное желание признаться ей во всем, но в последний момент он передумал.
– И что случилось потом?
– Я сбежала. И попала в Марбр, где мне быстро нашли занятие. – Фран пожала плечами, словно говорила о пустяке. – Спустя годы Рин нашел меня и спас.
– Именно спас? Или привез, чтобы ты работала на него?
– Ну и срань у тебя в башке! – гневно воскликнула Фран. – Думай о нем, что хочешь, только ко мне не лезь. И забудь, что я рассказала. Я все придумала. Соврала. – Она толкнула его в грудь, прогоняя. – Проваливай! И мозги себе прополощи!
Ее сердитые возгласы эхом гремели под сводами маяка, будто снаружи начинался шторм. Но когда Дес вышел на берег, его встретил тихий рокот волн. Только ветер донес до него брошенное с высоты «дум!».
На языке у него крутились ответные ругательства, но сказать их было некому. В бессильной злости пнув камень, Дес зашагал прочь.
Глава 15
Дом чучельника
Дарт
Ветвь железной дороги тянулась с запада на север, связывая Пьер-э-Металь с главной станцией – Тересом. Путь занимал несколько часов, и все это время, трясясь в прокуренном вагоне, Дарт боролся сам с собой. Комок страха, будто хлебная корка, застрявшая в горле, не давал покоя. В приюте его пугали городскими легендами, после – Протоколом. И хотя он уже не был ни ребенком, ни лютеном, необъяснимая сила тянула его обратно. Так случалось всякий раз, когда он покидал Пьер-э-Металь, и ничто не могло изжить детские страхи.
В конце осени он по долгу службы посетил Ривье – славный город, стоящий на реках, шумный и бурлящий, как рыночная площадь в разгар Ярмарки. С первого шага на пристань Дарт запаниковал. Но тогда рядом с ним была Флори. Она взяла его за руку и шепнула: «Позволь миру говорить с тобой», а потом повела в самую гущу толпы, словно знала, куда идти. Чтобы унять тревогу, он вспоминал ту поездку в Ривье и почти чувствовал ладонь Флори на своей.
Случайные попутчики замечали его нервозность: кто косо поглядывал, кто, напротив, пытался ободрить. На одной из станций к нему подсел представительный господин в шляпе. Багажа при нем не было, только свернутая газета, торчащая из кармана пальто, и жареные каштаны в бумажном пакете. Незнакомец любезно предложил угоститься, но Дарт отказался и отвернулся к окну, а когда господин попытался заговорить – притворился спящим, да так натурально, что уснул.
Его разбудила едва уловимая мысль на кромке сознания. Шевельнувшись, Дарт ощутил, как чьи‑то руки копошатся в кармане его пальто. Он распахнул глаза и увидел перед собой чумазое веснушчатое лицо. Воришкой была тощая девчонка-оборванка. Видимо, на многолюдной станции прошмыгнула в толпе, чтобы также незаметно поживиться содержимым чужих карманов. Пойманная, она резко отпрянула и удрала прочь. Все произошло за секунды и могло показаться наваждением, если бы не другие пассажиры, наблюдавшие сцену.
– Зачем вы ее отпустили? – с укором спросила великовозрастная дама в меховом палантине. – Она же кого‑нибудь ограбит.
