За окном давно была ночь. Гришка задремал в углу, уронив голову на сложенные руки. А я всё сидел над чертежами, вписывая рунные связки одну за другой, пока не начало светать.
К утру у меня была готова принципиальная схема. Антинегатор на шесть зарядов. Съёмный магазин. Индикатор заполнения. И аварийный сброс — на случай, если пойдёт перегрузка.
Оставалось только собрать опытный образец. И проверить на ком-нибудь, кто очень, очень этого заслуживает.
Я посмотрел на восток, где небо уже наливалось розовым, и подумал об Эдварде Линде. О его покровителях в Лондоне. О тех, кто послал поляков с негатором и револьверами на колокольню.
«Эхо» услышит вас всех.
Рано или поздно.
* * *
Следующий мой визит к Куполу был из самых обычных.
Четыре учебника русского языка и толковый словарь Даля, все четыре тома. В издании Общества любителей Российской словесности при Императорском Московском университете.
Телега с пшеничной мукой прилагалась, для лучшего понимания и взаимодействия.
Я выложил книги на чистую холстину, прямо перед границей мерцания. Рядом поставил открытый мешок муки — пусть видит, что плата честная, старая добрая валюта, уже проверенная.
— Вот, — сказал я, обращаясь к неподвижной сфере. — Это — слова. Много слов. Тысячи. Десятки тысяч. Объяснение всего, что я могу тебе предложить. И всего, что ты можешь захотеть у меня спросить.
Тишина. Даже ветер прилёг у моих ног, словно прислушиваясь.
— Я понимаю, что тебе, может быть, всё равно. Что у вас, у Аномалий, свои способы общения, — продолжил я, не повышая голоса. — Но я — человек. Я мыслю словами. И хочу, чтобы ты меня понимала. Не только муку и стекло. Не только обмен. А — смысл.
Я положил ладонь на верхний том.
— Вот это — Даль. Он собирал язык по всей России, по крупицам. Слова живых людей, не мёртвые, не книжные. Про мужика и про царя, про ремесло и про природу. Если ты хочешь понять нас, людей — это лучший ключ.
Я отступил на шаг и замолчал.
Минута. Две. Пять.
Мука лежала нетронутой. Книги — стопкой.
Я вздохнул. Может, слишком сложно. Может, она вообще не воспринимает печатное слово. Может, ей нужны не символы, а субстанция. Или энергия. Или что-то, чего я ещё не понял.
Я уже потянулся забрать книги, чтобы не оставлять их под открытым небом на ночь, как края холстины… дрогнули.
Не так, как в прошлый раз, со стеклом. Иначе. Медленнее. Осторожнее.
Край верхнего тома приподнялся, словно его перелистывала невидимая рука. Страница за страницей, медленно, неуклюже. Бумага шуршала, как осенняя листва.
Я замер, боясь дышать.
Перелистнув около трети книги, невидимая сила остановилась. Страница замерла раскрытой. И тогда произошло то, от чего у меня волосы на затылке встали дыбом.
Прямо на странице, между типографских строк, начали проступать новые знаки. Не печатные. Не чернильные. Они будто вырастали из самой бумаги — серебристые, мерцающие, похожие на те блёстки песка, что Зона отдала мне в прошлый раз.
Я всмотрелся.
Это были не буквы. И не иероглифы. Это была… попытка. Рисунок. Схематичный, детский, но узнаваемый.
Человек. Солнце. Колос. И от человека к колосу — волнистая линия.
Вода? Дождь? Полив?
А рядом — ещё один рисунок. Тот же человек, то же солнце, тот же колос. Но линия от человека к растению перечёркнута крест-накрест.
Не понимаю.
— Ты хочешь… чтобы я поливал? — неуверенно произнёс я вслух. — Или… не поливал? Что означает крест?
Серебристые знаки на странице дрогнули, словно рябь на воде. Исчезли. И проступили снова, но уже иначе.
Теперь рядом с человеком появился ещё один значок. Похожий на… горшок? Да, тот самый глиняный горшок с проросшей пшеницей, что я оставлял в прошлый раз. И от этого горшка к колосу — жирная, уверенная линия. Без креста.
А от человека — линия по-прежнему перечёркнута.
Я смотрел на этот примитивный набросок и чувствовал, как в голове медленно, с хрустом, проворачиваются шестерёнки.
— Ты хочешь сказать… что не я должен давать воду? Что моя роль — не поливать? Моя роль — дать тебе… горшок? Росток? А дальше — ты сама?
Страница согласно вспыхнула серебром. И погасла.
Я выдохнул.
— Хорошо. Я понял. Не человек растит. Ты растишь. Человек только даёт начало. А ты… продолжаешь. Да?
Тишина. Но теперь это была не пустая, а полная тишина. Тишина ожидания.
Я осторожно, не делая резких движений, поднял с холстины раскрытый том. Закрыл его. Положил обратно к остальным.
— Спасибо, — сказал я. — Это очень важный разговор. Я вернусь. И принесу то, что ты просишь. Не муку. Не стекло. Ростки. Много ростков. И посмотрим, что из этого выйдет.
Я подождал ещё минуту — не ответит ли ещё чем, не добавит ли знаков.
Но страницы оставались неподвижными. Мука — нетронутой.
Я забрал телегу с собой. И книги тоже забрал, все учебники и четыре тома.
Но перед уходом, повинуясь внезапному порыву, достал из кармана карандаш, вырвал из блокнота чистый лист и крупно, печатными буквами, написал:
— ЗДРАВСТВУЙ!
Положил лист на то место, где только что лежали книги.
— Это слово, — сказал я. — Самое первое. Самое важное. Для начала разговора. «Здравствуй». Означает: «Я желаю тебе здоровья». И «я рад тебя видеть». И «мы можем говорить».
Лист бумаги слабо шевельнулся, придавленный невесомым, но явным вниманием.
Я развернулся и пошёл к лошади.
У самой границы, уже за пределами досягаемости, я оглянулся.
Лист лежал на холстине. Но слово на нём…
Слово на нём изменилось.
Буквы, написанные моим карандашом, остались. Но под ними, серебристым, мерцающим почерком, проступило другое начертание.
Незнакомое. Чуждое. Но явно — ответ.
Я не знал, как это прочитать. Но я знал, что это — «здравствуй» в ответ.
И улыбнулся.
Диалог состоялся, пусть хоть такой.
Глава 14
Страда
А у нас началась страда… И нет — это не относилось к началу сельхозработ, хотя и до них уже недалеко. Ждём, когда земля хоть немного просохнет.
Страда началась по артефактам. И по письмам.
Несмотря на то, что каждый артефакт был снабжён подробной инструкцией, в которой всё до мелочей было прописано, покупатели писали письма, желая подтверждений своим решениям. Наиболее часто повторялся вопрос — а правильно ли он, помещик, разместил артефакт на своём поле весьма необычной формы. Обычно в таких случаях прилагался чертёж, выполненный от руки, с указанием примерных размеров.
На такие письма в России принято отвечать. Иначе можно недобрую славу заслужить. И всем глубоко плевать, что у меня совершенно нет времени на эту переписку, а решение геометрических задач в стоимости артефакта не предусмотрено. Но я выкрутился! И не поверите, как просто — Вера!
В смысле — дочь профессора.
Наше с профессором предложение — стать секретарём Рода Энгельгардтов, она восприняла с волнением и удовольствием. А обещанный оклад за работу — сорок рублей в месяц, заставил её покраснеть и счастливо захлопать глазами. За дочь профессор поручился — сметлива и старательна. Просто в тот момент, мы ещё не предполагали, насколько!
Свои первые ответы на письма она показала отцу, а тот и мне привёз пару образцов. Безупречно составленное письмо, наверняка не без участия её матушки, написанное каллиграфическим почерком, и план участка, с тремя кругами, заштрихованными разным цветом. Зона сильного, среднего и слабого воздействия артефакта. И внизу гордая подпись — секретарь Рода Вера Александровна Энгельгардт.
— Отлично! Пожалуй, я бы лучше и понятней не написал! — оценил я качество работы, — Предлагаю поднять ей оклад на десять рублей в месяц.
— Не рано ли? — засомневался счастливый отец.
