Я улыбнулся про себя.
— «Здравствуй», — подумал я. — «И спасибо за наш разговор».
* * *
Аномалия, словно понимая некоторые наши трудности, время от времени выкидывает из-под Купола мутантов. В основном тот скот, который не успели выгнать за пределы региона до его расширения. То свинья-матка выскочит, с несколькими подсвинками, то овец полторы дюжины. И нет, они далеко не так агрессивны, как те мутанты из Булухты. Бойцы даже сумели взять нескольких особей живыми, и они за неделю привыкли к тому, что их кормят, и даже на ограду перестали бросаться.
Учёный Совет в великое возбуждение пришёл, когда профессор предложил им довольно дорого выкупить нескольких живых особей для дальнейшей доставки в Петербург. И я могу этих деятелей понять. За визит высочайших лиц в какую-то из Академий, где будет организован зверинец, не одну награду можно заполучить. А затем и вовсе аттракцион организовать. Про Тварей все жители столицы наслышаны, но посмотреть своими глазами… Тут смело за вход можно деньги брать, и немалые. Любопытствующие в столице никогда не переведутся. Семьями будут приезжать, чтоб на такие диковины поглядеть.
Но меня куда более радовал другой момент. Полугрюмов предложил замороженное мясо мутантов ряду купцов в Камышине и Саратове. И покупатели нашлись. Но тут меня не столько деньги интересовали, как тот флер опасности, который сопровождал эти объявления и покупки. Ну, и слухи о таких продажах. Ведь это были реальные туши, подтверждающие, что «Отряд Энгельгардта» работает, и не пропускает Тварей в сторону города. Вроде и трофеи есть, которые можно потрогать руками, а то и вовсе попробовать на зуб, и оба города спокойно живут. Это ли не чудо…
Проверки от государственных чиновников и армейцев… они были. Сначала часто, чуть ли не через день, а потом сами собой понемногу затихли. Взяток за них никто ни разу не предложил, а тут ещё весенняя распутица. Чиновники первыми всякий интерес потеряли, хотя в победных реляциях не раз описали «тройное кольцо защиты, созданное под их контролем». За что многие получили награды и повышения.
Признаться, когда я об этом услышал, то лишь посмеялся.
Россия. Многоступенчатое очковтирательство здесь — система, которая создавалась веками, ещё задолго до «Потёмкинских деревень» и скорей всего, пересмотру не подлежит.
Так было, так есть, так будет. И тут, пожалуй, лишь Александр Первый с его Аракчеевым из правил выбивается. Сумел, всеми нелюбимый Аракчеев и воровство среди армейских интендантов сократить в разы, и чиновников приструнить. Жаль, команды у них не сложилось. Вдвоём воровство в России не победить.
Кольцо, где у нас уже создана целая система застав и оповещений, работает. И лишь немногие знают, что особой нужды в нём нет. Уже нет или пока нет — это вопрос вопросов! Положа руку на сердце, я надеюсь на первый вариант, но, опять же — чуждый Разум…
Я пока только пытаюсь продраться через логику его ответов, но того же японца, наверное, в разы легче понять, даже не зная культуру его страны и не владея их языком, чем иноземного посланца. Там хотя бы понятен механизм общения. А тут… поле не паханное.
Задачка предстоит архисложная, но чем сложней задача — тем выше и весомей приз победителя! Прорвусь!
* * *
В очередной мой приезд к Куполу я взял с собой не только привычный груз муки и экспериментальных образцов, но и кое-что новое. Полудюжину горшков с пророщенной пшеницей — таких, как в прошлый раз. Только теперь каждый горшок был помечен: на одном — красная тряпица, на другом — синяя, на третьем — зелёная. И на каждом — нацарапанный символ: солнце, вода, земля, воздух, огонь, человек.
— Для статистики, — объяснил я Гринёву, который косился на мои приготовления с суеверным ужасом. — Посмотрим, на что Купол откликнется.
Бойцы остались на дальней заставе, я пошёл к границе один. Выложил горшки в ряд. Рядом — мешок муки, на всякий случай, для поддержания «коммерческих отношений». И сел на землю, скрестив ноги, лицом к мерцающей сфере.
— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказал я негромко. — И знаю, что ты понимаешь больше, чем показываешь. Давай поговорим. Не знаками. Не обменом. Словами. Мне так проще.
Тишина. Даже мутанты, которые обычно бродили где-то на периферии, сегодня куда-то попрятались.
— Вот смотри, — я взял горшок с красной меткой, где был нацарапан символ солнца. — Это — свет. Ты уже забрал у меня стекло. Значит, понимаешь, что свет важен. Для меня. Для ростков. Для жизни.
Я поставил горшок на место, взял синий, с символом воды.
— Это — вода. Без неё тоже ничего не растёт. Я могу принести воду. Могу не приносить. Скажи — надо?
Я ставил горшки один за другим, объясняя каждый символ. Земля. Воздух. Огонь — тепло. Человек — я сам, мои намерения, мои вопросы.
Когда я закончил, Купол молчал. Но молчал иначе, чем прежде. Не пусто — напряжённо. Будто прислушивался, переваривал.
Я ждал.
Прошло полчаса. Час. Солнце поднялось выше, припекая уже по-весеннему. Я начал думать, что эксперимент провалился, и придётся возвращаться ни с чем.
Но тут один из горшков — тот, что с символом земли — медленно, очень медленно, втянулся в мерцающую поверхность. Исчез бесследно, даже тряпица не выпала обратно.
Я замер.
Прошла ещё минута. Из Купола выпало… нечто. Похожее на тот самый чёрный кристалл, что я получил в прошлый раз. Только не один — их было три. И рядом с ними — горсть серебристого песка, уже знакомого.
Но самое главное — на песке, ровным слоем рассыпанном, кто-то (или что-то) оставило знак.
Круг. В круге — точка. И от круга — три расходящиеся линии. Как лучи. Или как ростки.
Я смотрел на этот простой рисунок и чувствовал, как в голове что-то щёлкает, вставая на место.
— Земля, — сказал я вслух. — Ты взял землю. И отдал… камни. И песок. И этот знак. Что он значит? Что из земли растёт? Что из неё можно сделать три вещи?
Тишина. Но теперь — ожидающая. Словно Купол ждал, догадаюсь я или нет.
— Три вещи, — повторил я. — Три артефакта? Три направления? Или три ответа на три моих вопроса?
Я перебрал в памяти всё, что знал о рунах, символах, магических соответствиях. Круг с точкой в центре — это часто обозначало «начало». «Источник». «Зерно». А три луча — развитие, рост, распространение.
— Ты говоришь мне: «Начни с земли. Из неё вырастет три». Так?
Купол чуть заметно запульсировал, и я готов был поклясться, что это — согласие.
Я осторожно собрал кристаллы, а песок ссыпал их в холщовый мешочек. Горшки, которые остались, не тронул. Пусть лежат. Может, заберёт позже. Может, оставит как знак того, что разговор продолжается.
— Спасибо, — сказал я, поднимаясь. — Я вернусь. И принесу что-то из земли. То, что вырастет. И тогда, может быть, ты покажешь мне следующий шаг.
Я поклонился — не низко, но уважительно — и пошёл к своим бойцам.
За спиной, уже на границе слышимости, мне почудился лёгкий, почти музыкальный звон. Будто кто-то провёл пальцем по хрустальному бокалу.
Я не оглянулся. Нельзя. В таких разговорах важна не спешка, а последовательность.
* * *
На месте остановки меня ждали встревоженные бойцы.
— Вашбродь! — Гринёв подбежал, едва я показался из-за бугра. — Мы уж думали… Часа четыре вас нет! Чуть на поиски не бросились!
— Всё в порядке, — успокоил я его. — Разговор был долгий. Но, кажется, продуктивный.
Он покосился на мешочек в моей руке, но вопросов задавать не стал. Не его уровень.
— Едем в имение, — распорядился я. — И передай Самойлову — пусть готовит людей. Кажется, у нас намечается… новая страда.
— Какая, вашбродь? — не понял Гринёв.
Я усмехнулся, глядя на запад, где за горизонтом прятался Купол.
