— Как обезьяна с орехом! — улыбнулся Огинский.
Я кинул: действительно вышло похоже на старую индийскую сказку. Там в кувшин клали орехи, обезьяны засовывали лапы, чтобы их ухватить, а потом… По отдельности и лапа, и орех через горлышко проходили, а вместе нет. Казалось бы, обезьянам надо было просто разжать пальцы и освободиться, но жадность держала их на месте. И по утрам охотники могли просто проходить мимо и собирать за шкирки незадачливых воришек.
— Да, если бы японцы перестали тратить силы, чтобы не дать нам уйти — чего мы и не собирались делать — то им было бы гораздо проще. А так они и себя в маневре ограничивали, и нам руки развязали.
И мы снова вернулись к обсуждению боя. Правда, само наступление, которым так гордился я сам, Куропаткина не особо заинтересовало. Он словно из вежливости покивал пару минут, пока я заканчивал свой рассказ, а потом от тактики и стратегии перешел к политике.
— Для начала Линевич, которого поставят во главе армии, — начал он. — Николай Павлович хороший генерал, вы должны его помнить по штурму Пекина в 1901-м…
— Помню, — кивнул я, хотя… конечно, не помнил.
— Его главная полезная черта для армии — последовательность. Он не будет спешить, не будет гнаться за славой ради быстрого успеха. А главная же полезная черта в Линевиче для вас лично — это его самостоятельность. Николай Павлович не потерпит, чтобы ему указывали, что делать с его офицерами, поэтому… Просто так вас домой не ушлют, но и на Баден-Баден не рассчитывайте. Пойдете в самое пекло и либо снова сможете показать, что достойны оказанного вам внимания, либо сгорите, и даже пепла не останется.
— Есть пойти в самое пекло, — я улыбнулся, вспомнив, что недавно мне то же самое говорил и Огинский. Почти слово в слово.
Как ни странно, пока все идет хорошо. И пусть вроде бы союзник Сергей Александрович проявил себя как самый жесткий враг, пусть недавний покровитель Алексеев предпочел умыть руки, а явный недоброжелатель Куропаткин, наоборот, прикрыл. Причем как прикрыл! Главное, я на месте — причем с новыми погонами, новым Георгием, а значит, есть шансы и собранных за время боя опытных солдат при себе сохранить…
В этот момент мои мысли прервал громкий гудок, и я понял, что мы за разговором дошли до Тайцзыхэ, где в последние дни раскинулся настоящий порт. Прямой дороги от Ляояна до И-Чжоу не было — идущий на запад обрубок железной дороги не в счет — а мне хотелось поскорее перетащить часть найденной у китайцев добычи. Вот и развернулись. Часть пути по железной дороге к Инкоу, потом перегрузка на баржи, и уже они с помощью трех уцелевших пароходов из группы «Сивуча» отправлялись к нам.
— Знаете, Вячеслав Григорьевич, — поручик Огинский тоже посмотрел на суетящихся на разгрузке китайцев, — а я бы не удивился, если бы когда-нибудь в будущем всплыло, что на самом деле вас хотели отправить домой вовсе не из-за политики, а только из-за них.
— Из-за барж?
— Из-за того, что вы на них везете и, главное, по какой цене. Я ведь узнавал: вы договорились через своего карманного губернатора с китайцами о поставках еды по местным ценам.
— Местным? — Куропаткин тоже удивился. — Это же в два раза ниже рекомендованных военным министерством цен.
— И в 18 раз меньше того, что сейчас реально платят за тот же хлеб интенданты, пригоняя вагоны с ним из Центральной России, — добавил Огинский. — В восемнадцать!
— Сомневаюсь, что эта наценка уходила в карман крестьянам, — заметил я.
— Ясное дело нет, тут замешаны гораздо более влиятельные люди, и вы, — поручик чуть не ткнул в меня пальцем, — сейчас лишили их очень больших денег.
— Не думаю, что закупки для одного корпуса так уж важны.
— Под вами сейчас четверть армии. Причем самая боеспособная ее часть, на которую так просто не надавишь.
— Они все равно попытались.
— И не смогли, — хмыкнул Куропаткин. — А теперь еще и Линевич, я его знаю, тоже воспользуется хорошим примером и начнет переводить своих на местное. Так что да, тут такие капиталы под угрозой, что сон может пропасть. Не хотите сдать назад, Вячеслав Григорьевич? Деньги ведь все равно не ваши, а отношение к вам сразу станет лучше. Для войны, которой вы живете, оно так-то и полезнее будет.
Бывший главнокомандующий в этот момент посмотрел на меня таким странным взглядом, что было совершенно непонятно, серьезно он сейчас или это очередная проверка.
— Отказываюсь, — я покачал головой. — Местный хлеб — это ведь не просто сэкономленные деньги. Это еще и свободные места в эшелонах, идущих на восток, а значит, дополнительные снаряды и солдаты. Каждая такая баржа — это целых 3 поезда, которые смогут привезти что-то новое. А еще… Вы ведь видели «Московские ведомости», которые я показывал Сергею Александровичу — так там в каждой статье, разве что кроме моей, так или иначе упоминаются растущие цены не только на фронте, но и в самой России.
— Не стоит верить каждому слову господина Милюкова. Он очень любит преувеличивать.
— Не сомневайтесь, я ему совсем не верю, но я знаю, что, когда министерство финансов выбрасывает миллионы на закупку хлеба, деньги у всех остальных людей в империи начинают понемногу дешеветь. И вот она, инфляция, которая стопорит возможность вложить ассигнации во что-то более полезное. Те же заводы и новая техника, что нужны нам… Ну и не будем забывать про возможность прокормить семью на те же деньги, что и год назад.
— А говорите, что не любите политику, — хмыкнул Огинский.
— Не люблю и по возможности буду держаться подальше. Но если у меня будет возможность на что-то повлиять на своем месте, я, конечно, это сделаю.
Огинский замер, словно по-новому взглянув на меня, а Куропаткин не менее неожиданно добил.
— Алексей Алексеевич, — это я впервые узнал, как поручика зовут. — А не хотите остаться с полковником… В смысле, с генералом? Вы же ко мне приходили не ради карьеры, а чтобы пользу приносить. Так вот Вячеславу Григорьевичу с его идеализмом очень пригодится рядом тот, кто в случае чего объяснит, чем это может грозить.
— Я… согласен. Вячеслав Григорьевич, а вам нужен адъютант? — Огинский почти не думал.
— Нет, — я тоже. И сколько же обиды мелькнуло во взгляде поручика, пока я не продолжил. — Адъютант не нужен, но мне бы еще одного начальника разведки. А то у меня есть Ванновский и Корнилов по японцам, госпожа Казуэ по европейцам и китайцам, а по своим — никого нет. А как я только что понял, удара стоит ждать с любого направления. Так что, поручик, вы готовы прикрыть мои тылы со стороны Петербурга?
На этот раз Огинский думал гораздо дольше.
* * *
Следующие несколько дней я выжидал. Будут ли какие-то новые удары от великого князя и его союзников, не активизируются ли японцы, доведет ли Огинский до нервного срыва канцелярию корпуса и не найдут ли китайцы для продажи еще что-то интересное. Почти все наши предлагали выгрести из И-Чжоу все подчистую в качестве виры за нападение на наших, но я как командир продавил торговлю, и подопечные губернатора Ли не подвели.
Не знаю, где именно они нашли — в самом И-Чжоу ничего такого просто не было — но они где-то добыли несколько тонн каучука и серы. Подозреваю, что у англичан, которые привыкли чувствовать себя в Китае как дома. Но сейчас это было неважно, главное, сегодня пришли первые баржи с новой добычей, а мои кузницы в Лилиенгоу уже выделяли место под производство резины. И ведь ничего невероятного: вулканизация, то есть нагревание и смешивание серы с каучуком, довольно простой процесс. Кажется, туда можно что-то еще добавлять для крепости, не помню. Но, уверен, по ходу дела разберемся.
Главное, теперь можно будет довести до ума бранобельские грузовики, сделать кабель для телеграфа с нормальной изоляцией, а там еще и… Додумать, на что бы еще замахнуться, я не успел. Первым на сходни подходящей к берегу баржи поднялся главный груз из этой партии — капитан Хорунженков. Александр Александрович выглядел не очень. По нему ударила и потеря людей, и заключение. Как докладывал Чернов, когда его вывели на улицу, Хорунженков сначала всех обнял, потом побледнел и упал без сознания.
