С появлением хранителя безлюдь прекратил донимать жителей, и между ними воцарилось доброе соседство. Многие приятельствовали с лютеном и от него же потом узнали прискорбное известие о разрушенном хартруме. Все случилось ночью, пока лютен пропадал в ближайшей забегаловке. Он вернулся к утру, еле держась на ногах, а когда проспался и отрезвел, с ужасом обнаружил раскуроченный пол, с которого сорвали доски. Сами по себе они не имели никакой ценности, но для хартрума столь грубое вмешательство оказалось роковым. В произошедшем лютен винил только себя: он оставил дом, засиделся в трактире и не смог остановиться, распаленный щедростью бражников, поделившихся с ним питием.
Несколько дней спустя у безлюдя появилась целая процессия во главе с домографом. О том, что случилось дальше, зеваки могли лишь догадываться. Они вспоминали, что после проверки домограф был рассерженным и хмурым, а лютен – пристыженным и растерянным. Таким его видели в последний раз, прежде чем он скрылся в фургоне следящих. Потом приехала целая бригада, чтобы снести дом и расчистить участок. О судьбе лютена местные рассуждать боялись, потому что понимали: помилованные лютены не исчезали бесследно, а те, кого забирал конвой, не возвращались.
Дарт спросил о женщине под черной вуалью, однако никто не видел ни ее, ни других подозрительных лиц, кто интересовался бы безлюдем незадолго до трагедии. На вопрос о том, что привело к его гибели, все выдали одну версию. Очевидно, они обсуждали это раньше и в ходе споров сошлись на том, что дом обветшал и стал рушиться. «В ту ночь был сильный ветер, – добавил кочегар в ватной куртке, покрытой толстым слоем сажи. – В такую непогоду и крепкий дом нет-нет да и пошатнется». Виновник был определен, а ветру нечего было сказать в свое оправдание, кроме протяжного «у-у-у».
Дарт проторчал в Греце до вечера и вернулся в Пьер-э-Металь поздней ночью. Не откладывая дел, он сразу отправился к господину Гленну, чтобы, заручившись его поддержкой, вызвать на разговор командира следящей гвардии. После неприятного инцидента у пруда, когда Дарт едва не нарвался на драку, он опасался личных бесед с Тоддом.
Гленны встретили его как родного и даже предложили принять ванну, от которой он не смог отказаться, проведя в разъездах двое суток. После горячей воды, смывшей сажу и пот, в свежей одежде, позаимствованной из гардероба Деса, он чувствовал себя так, будто надел новую кожу. Это придало ему сил и уверенности, чтобы вынести язвительные подколы Тодда.
Судя по довольной ухмылке, с которой он явился, его привело сюда предвкушение приятного вечера в компании друга, островного табака и крепкого напитка, однако, увидев Дарта, командир тут же сник и нахмурился.
– Ну, как поживаешь, детектив? – с издевкой спросил Тодд, усевшись в кресло напротив.
– Кое-что нашел, командир, – ответил Дарт и поделился тем, что узнал во время своих поездок.
В присутствии Гленна ему было спокойнее, хотя тот ничего не говорил, а только слушал, прихлебывая из стакана.
Командир посмеялся, когда в качестве улики ему предложили медную пуговицу.
– С чего ты взял, что это связано с нашим делом? Все города кишат лгунами и бандитами.
Дарт помедлил, прежде чем ответить. Вначале он хотел честно признать, что зацепился за единственную догадку, но потом в разговор включился детектив и выдал претензионную речь, убедившую Тодда. Все предыдущие версии не подтвердились. Пьер-э-Металь перевернули вверх дном, обшарили каждый угол, но не нашли ни следа. А когда в газете появилось объявление о поисках Флори и обещанном вознаграждении, следящим пришлось отбиваться от наплыва мошенников, желавших заработать. Ничего, кроме лишней суеты и ложных надежд, это не принесло. Впрочем, как и допрос господина Прилса. Он оказался травленым зверем – матерым, изворотливым и крепким. Пришел в сопровождении горъюста, отрицал любую причастность к делу и в довершении упрекнул самих следящих в бездействии. «Позор тому городу, где люди исчезают бесследно, и тем мундирам, что не могут их защитить», – этими словами господин Прилс подвел черту и гордо удалился.
Напоминание о былых неудачах окончательно испортило Тодду настроение. Взгляд его сделался тяжелым, на лице заходили желваки.
– Слушай, Холфильд, – пробасил командир, – уже больше недели прошло. Возможно, мы не то ищем? Не хочу тебя огорчать, но…
– Она жива, – перебил Дарт, не позволив ему договорить. И Гленн, впервые вмешавшись в разговор, поддержал его.
– Освальд, не накаляй. Он и так едва справляется. – Гленн по-отечески положил руку на плечо Дарта, то ли защищая, то ли предостерегая от необдуманных поступков. А затем, отхлебнув из стакана, добавил: – Мы все надеемся на лучшее.
Тодд обещал помочь и слово свое сдержал. На следующий день он связался с Дартом и поделился тем, что удалось выяснить. С его находкой он обратился к швее, и та сразу определила дорогую фурнитуру, что использовали столичные фабрики. По ее словам, гравировка с растительным орнаментом вышла из моды несколько лет назад и порядком истерлась, что позволило предположить, будто пуговица принадлежала старому пальто. К портрету женщины под черной вуалью добавилась пара новых деталей: вероятно, она приехала с юга и в прежние времена могла себе позволить дорогие вещи, а теперь была вынуждена донашивать их и опускаться до обмана, чтобы сэкономить монету. Южанка, богачка в прошлом, вероятно, знавшая о безлюдях больше, чем простой обыватель. Кто она? И что ей нужно?
Тодд продолжал кривить лицо. Он был так убедителен в своем скепсисе, что Дарт тоже начал сомневаться. Единственной, кто видел женщину под черной вуалью, была та странная лютина из Тереса, и он не мог верить ей на слово. В конце концов, она считала чучело живым и принимала красивые пуговицы за настоящие монеты. Возможно, он гонялся за фантазией, порожденной больным воображением.
Его мысли блуждали в лабиринте, где не было ни подсказки, ни выхода. Оставалось одно: продолжать идти по следам разрушителя хартрумов, тем более что все пути вели на юг.
На следующий день, отправляясь в Лим, Дарт твердо решил, что не будет представляться своим именем, и снял фамильный перстень. Если в обществе домографов господин Холфильд стал изгоем, он мог притвориться кем‑нибудь другим. Личностей у него хватит на все города.
Он никогда не бывал в Лиме, но по приезде не мог избавиться от ощущения, что знает город. Эти милые дома с черепичными крышами, просторные улицы с фонарями, увитыми плющом, торжественно-праздничные витрины и окна с цветочными горшками за стеклом.
Вскоре Дарт понял, почему все вокруг кажется знакомым. Флори не просто рассказывала ему о Лиме, но и сама была его воплощением. На каждом шагу он встречал напоминание о ней. Уличный художник, продающий картины; улыбчивая цветочница с охапкой веток, усыпанных мелкими ярко-желтыми, похожих на бусины, цветами – именно такие Флори вышила на воротнике своего платья. Витрина кондитерской лавки, где, подсвеченные огнями, стояли жестянки с фиалками в сахаре, ее любимым местным лакомством. Однажды он чудом отыскал его в Пьер-э-Метале, но Флори, попробовав лепесток, с печалью признала, что это совсем не похоже на настоящие фиалки из Лима. «Невкусно?» – спросил он. «Просто другое», – чтобы уважить его старания, ответила она. «Дай-ка попробовать». Флори протянула ему баночку, но вместо этого он прильнул к ее губам и собрал крупинки сахара, оставшиеся на них.
И вот теперь, погруженный в воспоминания, он застыл перед стеклом, глядя на эти лиловые жестянки с виньетками. Задержавшись у витрины, он привлек внимание торговца. Дарт увидел его сквозь собственное отражение, будто сухонький старик в нарукавниках сидел внутри него, а лампы просвечивали тело насквозь. Торговец улыбнулся ему и помахал, приглашая войти.
На двери приветливо звякнули колокольчики, и облако сладкого аромата окутало Дарта, едва он оказался внутри.
– Любите засахаренные цветы, господин? – поинтересовался торговец, заглядывая в глаза. – Розы, фиалки, листья лимонника?
