Безделушник тут же купился на яркие конфеты и разнообразие сладостей, которые так и просились в карман. Он был бы рад унести с собой всю лавку, но силы воли и благоразумия остальных личностей хватило, чтобы ограничиться фиалками.
– Отличный выбор, – подбодрил его торговец, вынырнув из-под прилавка с лиловой жестянкой.
– Я не для себя, – растерянно пробормотал Дарт, доставая кошелек.
– Дайте-ка угадаю. Для возлюбленной?
Он кивнул.
– Тогда нужно перевязать лентой, – спохватился торговец. – Как зовут даму вашего сердца?
От такого представления Дарт почему‑то смутился, как мальчишка.
– Флориана.
– Чудесно. Тогда, пожалуй, зеленый?
Было это совпадением или острым чутьем, но торговец безошибочно выбрал нужный цвет, словно знал Флори. Возможно, потому Дарт и решил заговорить о ней.
– Вы могли слышать о ней. Флориана Гордер, дочь местного архитектора.
– Да-да, помню его семью. Городок у нас небольшой, все мы одними тропами ходим. Его супруга держала ателье тут, неподалеку. Жаль, что судьба обошлась с ними так. – Торговец чикнул ножницами, отрезав ленту, и продолжил: – Чудны́е они были, эти Гордер. Семейство из сахарного домика. Так их называли за глаза, подшучивая по-доброму.
Он говорил о них с неизменной улыбкой, елейным голосом, но приторность его ужимок не могла заглушить неприятное послевкусие слов.
– Почему? – недоумевая, спросил Дарт.
– Образцовая семья, пример для подражания. Милейшие люди. Всегда вежливы, красивы и выглядят как праздничные пряники. А вы знаете, в чем тонкость кондитерского ремесла? – Торговец бросил на него вопрошающий взгляд и тут же ответил сам: – В том, чтобы не перестараться с дозой сахара. Его должно быть в меру, иначе получится слишком приторно. Такое многим не по вкусу.
– Если бы я смотрел на людей, как на сладости, то вы были бы лакричной улиткой. – Положив монету на прилавок, он подхватил жестяную банку и поспешил уйти, оставив торговца в неведении, что считает лакричные конфеты лживыми и гадкими. Они притворялись сладостями, а сами на вкус были хуже сиропа от кашля.
Слова торговца его разозлили, и Дарт пожалел, что заговорил с ним о Флори. Виноватым остался безделушник, за что его оттеснили в глубь сознания, уступив бразды правления циркачу, которому не терпелось воплотить задуманный план. Больше не теряя времени на праздные шатания, Дарт отправился в домографную контору.
Вместо господина Холфильда на аудиенцию к местному управленцу прибыл газетчик из «Хроник Пьер-э-Металя», готовящий материал о домографах. Он вооружился убедительной историей, блокнотом, карандашом и напористостью – всем, без чего не обходился ни один репортер. А любой из них воображал себя важной персоной: искателем правды, пытливым исследователем или поборником справедливости.
Образ дотошного газетчика из провинции помог ему добиться расположения местного домографа – болтливого и немного нервного господина, который с раздражающей частотой подкручивал свои залихватские усы. Он не упустил шанса предстать в лучшем свете, а потому речь его свелась к перечислению заслуг и званий, раскрытию амбициозных планов, а также истории создания единственной в своем роде системы Удержателей, контролировавших популяцию безлюдей. Главное, что Дарт вынес из разговора, – домограф управлялся с безлюдями сам, приглядывая за немногочисленными подопечными, как заботливый хозяин. Вот чей образ когда‑то вдохновил Флори, вот кто виноват в том, что долгие годы она пребывала в неведении, как устроена жизнь безлюдей в других городах. И Дарта ждало такое же разрушение иллюзий, когда он вдруг осознал, что допустил ошибку, пытаясь обвинить во всем бунтующих лютенов. В Лиме их попросту не было, а пострадавший безлюдь был. Выудить информацию о нем, не вызвав подозрений, оказалось не так просто, но Дарт смог добиться ответа.
История безлюдя началась во времена первой эпидемии, когда островная лихорадка охватила все южное побережье. Лечебницы были переполнены, и тогда врачеватель превратил свой дом в приют для больных. Место прозвали Домом исцеления: в его стенах спасли много жизней, а когда эпидемию удалось побороть, он опустел. Никто не решался ни заселить его, боясь, что в нем остались следы болезни, ни снести, признавая его памятником благодетели. Так в Лиме появился безлюдь и жил он, пока неведомая сила не вторглась в него. Дверь, в которую стучались сотни нуждавшихся в помощи, исчезла, обнажив хартрум. Домограф лично обнаружил пропажу, когда приехал с осмотром. Никаких улик, никаких свидетельств, только домыслы следящих, обвинивших в краже бродяг.
Дарт сомневался, что пропавшая дверь могла найтись в одной из хибар, что строили в трущобах, и хотел сам осмотреть место. Домограф согласился сопроводить его к разрушенному безлюдю. Теперь это был обычный заброшенный дом. В нем пахло зимним лесом: гнилым деревом, холодом и прелой листвой. Она и впрямь устилала пол, проникнув через прореху в крыше. Обнаружив это, домограф сразу начал стыдливо оправдываться, нервно дергать себя за усы и сетовать на суровые погодные условия, непривычные для южного климата. После такого пятна на репутации смотрителя, он поспешил закончить осмотр, пока не нашлось других проблем, за которые пришлось бы краснеть перед хроникером.
Прощаясь, домограф выказал надежду, что в газете история будет представлена наилучшим образом, а Дарту ничего не стоило поддержать его чаяния. На том они и расстались.
Паром отправлялся поздним вечером, и у Дарта было еще много времени, чтобы познакомиться с городом и попытать удачу. Он стал заходить в лавки и общаться с торговцами – кому, как не им, собирать городские сплетни. Перед теми, кого не пугало его любопытство, он оставался дотошным газетчиком; для других, недоверчивых, был горъюстом; а тем, кто поначалу глядел на него с опаской, представлялся простым путешественником. Калейдоскоп личностей в его голове заиграл по-новому, помогая выглядеть убедительным в каждой своей роли. Он так увлекся, что не заметил, как обошел всю рыночную площадь и свернул на более тихую улицу. Бакалейные, овощные и цветочные лавки сменились презентабельными заведениями с красочными витринами, от которых рябило в глазах.
Не глядя на очередную вывеску, Дарт толкнул дверь и вдруг понял, что набрел на ювелирную мастерскую. Он помедлил, прежде чем решился войти. Прилавок здесь был подсвечен гудящими, точно пчелиный рой, лампами. Внутри, под стеклом, на обитых бархатом подставках лежала целая россыпь драгоценностей. Серьги и броши, подвески и медальоны, массивные перстни и изящные кольца. Но внимание Дарта сразу привлек овальный черный камень, таящий в глубине сияющие вкрапления, похожие на звезды, будто осколок ночного неба заковали в серебро. Мрачное очарование камня смягчала тончайшая оправа, оплетающая его, как побеги плюща. Он подумал о Флори и ночи в оранжерее, увидел в этом скромном кольце тайный смысл, понятный лишь им двоим, и оно, совершенно точно, не могло оставаться здесь или достаться кому‑то другому. Дарт выгреб из кошелька все, что у него было, – этого не хватило, но добросердечный торговец, оценив его порыв, уступил пару монет. Протянул кольцо и каким‑то особым, почтительным тоном, произнес: «Оно ваше».
Из лавки он вышел во власти собственных фантазий. Будто во сне, побрел по улице, воображая, как подарит Флори коробку с фиалками, спрятав на дне кольцо. Он не сомневался, что скоро найдет ее. Найдет и исправит ту нелепую ошибку, когда был так неубедителен и глуп, что Флори приняла его предложение за шутку. Он должен заслужить ее согласие, должен…
Его мысли прервались неожиданным окриком.
– Господин! Господин, постойте.
Его догнал запыхавшийся мужчина, облаченный в пальто с меховым воротником, откуда торчала лысая голова.
– Кажется, вы обронили. – Незнакомец протянул кошелек. Похлопав себя по карманам, Дарт убедился, что вещь принадлежит ему и остальное содержимое карманов на месте.
Он поблагодарил честного господина и извинился за свою рассеянность.
