– Говорите!
- Все потеряно, - мужчина двинулся дальше.
– Скажите, где ближайший лагерь? — спросила Северина женщина с покрасневшими от слез глазами, следовавшая. - Тот, что для беглецов?
- Дальше по дороге, не пройдете. Что произошло?
– Киев сдался! — вскричала женщина, а ее спутницы зарыдали. — Киев теперь под Ордой...
Ошарашенные новостью характерники наблюдали человеческую реку. Никогда прежде, даже на Островной войне, Филипп не свидетельствовал так много человеческого горя. Поскрипывали колеса на несмазанных осях, покачивались наспех собранные клумаки, звонили колокольчики на выпяченных от напряжения волевых шеях. Коровы громко мычали, жаловались на недоевшие вымя. Дети молча шагали за родителями, испуганные плачем взрослых. Равнодушные, отчаявшиеся взгляды скользили по сероманцам и возвращались к земле. Прикосновением войны лишенные домов, смыслов и устоявшихся ролей, изгнанники безмолвными рядами шли к неизвестности: шаркали трясиной безнадежности, оглядывались на сломанные судьбы, несли в сгорбленных телах потухшие сердца - и не было той скорбной походке конца-края.
Северин сбросил оцепенение первым.
— Что замерли? - гаркнул Чернововк, повернувшись к попутчикам. — Не равно ли вам, где убить того проклятого Темуджина?
Отряд двинулся навстречу неизвестности.
***
Киев лежал раненым великаном: молчаливым, оцепенелым, обвитым кровавыми лентами. Созерцал безвольно изумрудные флаги, провозглашавшие законы новых властителей, которые, в частности, запрещали выходить из жилищ после заката, а каждого нарушителя наказывали казнью на месте. Нарушителей было немного – столица обезлюдела задолго до того, как над ее стенами взвились штандарты Орды.
История банальна, которых случалось множество раз во все времена: шляхтич из городского совета решил, что голодать в осаде ему надоело, перспектива прозябать под обстрелами бозна-сколько месяцев не импонирует, титул нового наместника Киева кажется лакомым. Зачем тратить дни драгоценной жизни в ожидании смерти, когда можно собрать единомышленников и сдаться на милость противника, чьи силы гораздо сильнее? Оставалось только договориться об условиях сдачи и устранить стоявшего на плане городского голову, после чего одной июньской ночью столичные ворота распахнулись, над дворцом гетмана взлетел зеленый флаг с двуглавым орлом, и киевляне проснулись не от привычных ударов пушечных ядер, но от марша вражеской армии. Многие защитники не выполнили приказ сложить оружие и оказывали ожесточенное сопротивление, но к вечеру Киев принадлежал новым хозяевам.
Север. По пустым улицам, обходя пятна света уцелевших фонарей, трюхило двое больших собак: беременная сука, вот-вот готовая разродиться, и здравая черная бестия, державшая в пасти ветку. Патрульные, только искавшие случая открыть огонь по живым мишеням, лишь скользили по ним глазами — Бессмертный Темуджин вел свой род от волка, поэтому его младшие братья, псы, почитались среди изумрудного воинства. На котов патронов не жалели, но тех бегало немного: на третий месяц осады, несмотря на контрабандные струйки продовольственных поставок, горожане не гнушались каким-либо мясом. Измученные патрулированием ордынцы врывались в любую хижину, в которой замечали намеки на человеческое присутствие. Поскольку по приказу кагана убивать киевлян запрещалось, вояки придумывали себе других развлечений, к которым командование Орды относилось снисходительно: слишком долго продолжалась осада никчемного города, поэтому каждый сын Тенгри, нырявший в грязи у стен, заслужил утешение и отдых.
Несбежавшие несчастные завидовали беженцам, ненавидели захватчиков и проклинали предателей, которым от проклятий было ни холодно, ни жарко, поскольку они готовились управлять под изумрудным ярлыком. Никаких сомнений: Орда пойдет дальше, Яков Яровой примет последнее сражение, нашествие разобьет войско Сечево, и земли украинских полков окончательно покроют на улусы — новые бусины на изумрудных разках.
Однако эта ночь все остановит, думал Северин. Он привык к войне там, на севере, но до сих пор не мог привыкнуть к ее присутствию на родной земле; смерть Темуджина стала его главной целью, каждая новость об успехах изумрудной армии резала по живому; созерцание мертвых улиц, принадлежавших многолюдному шумному городу, наполняло характерника решимостью выполнить сумасшедший замысел, несмотря на любые препятствия. Возможно, именно ради этой ночи он пришел в этот мир, принял нож в сердце, получил проклятие, потерял душу и прошел ад войны, гонений и плена.
Темуджиновый шатер установили на постаменте, откуда сбросили памятник Богдану Хмельницкому; все улицы, ведущие к площади, перекрыли несколькими границами; жителей ближайших домов выгнали, заселили туда ордынских офицеров; на крышах караулили стрелковые отряды. Дорога сюда была закрыта кому угодно, кроме избранных воинов Изумрудного войска, и никто не мог бы пройти сквозь те границы.
Никто в человеческом теле.
Василий привел отряд к Лютежу, к дому у деревни, которая пряталась за высоким частоколом возле Днепра, где, по словам кобзаря, жил надежный мужчина, который поможет безопасно добраться до города, учитывая новую ситуацию. Молчаливый хозяин, остроносый пчеловод-отшельник Дмитрий, который чудом возился по такому большому хозяйству одиночкой, встретил путников неприветливо. Казалось, что он лишен всяких человеческих эмоций.
– Могу дать лодку, – сказал он, выслушав запрос. — Румаков оставьте здесь.
– А водой безопасно? – Василий потер лоб. — Ордынцы лупят по лодкам из всех пушек.
- Это было во время осады, - ответил Дмитрий. — Сейчас изумрудным плевать. Может, из ружья кто-то стрельнет ради развлечения. Поэтому советую водой, а о прежних лазейках забудь: предатели высказали каждую.
- Оставить лошадей? – воскликнул Игнат. — Он их продаст сразу! Или монголам подарит, чтобы его не трогали!
Пчеловод измерил его рыбьим взглядом.
– Тебе сабли за спиной для красоты или колбасу резать?
- Длинные языки укорачивать.
- Тогда ты останешься, - заявил хозяин. — Будешь присматривать за лошадьми, помогать по хозяйству, а если припрутся монголы, их муртады или другие бандиты, — дашь вооруженный отпор.
– Разве у тебя пчелы не жалят до смерти любого зайду?
— Василий слышал много рассказов о несчастных, которые пытались без приглашения посетить пасеку Дмитрия.
— От ордынцев пчелы не уберегут, — пчеловодное лицо не дрогнуло. – Поэтому мне нужен защитник. Таково мое условие.
Он ткнул пальцем в сторону Энея.
- Еще чего, - пикнул Бойко. - Я сюда толкался не ульи охранять!
— Есть пища и медовуха.
- Остаюсь! — характерник упорно потер ладони. — А девки здесь у тебя есть?
– Только пчелы.
- Простите, братия, - Игнат с притворным досадой вздохнул. – Пишите историю без меня. Расскажете, как все прошло, а я здесь пчел буду защищать.
Катя одарила брата презрительным взглядом, Ярема пожал плечами, а Северин подумал, что если у них уже есть кого-то оставить — пусть это будет Эней. Он безразличен ко всему, кроме выпивки. Чернововк чувствовал к побратиму смесь пренебрежения и сострадания, и ему это не нравилось.
Настроение Шарканя в предвкушении разлуки испортилось: он хлопнул Катрю головой, подарил Северину укоризненный взгляд и едва не грызнул руку, пытавшуюся ухватить за уздечку.
— Как горд, — прокомментировал Дмитрий без тени эмоции.
Из приземистого рыбацкого сарая пчеловод вытащил лодку, видевшую лучшие времена, и добавил пару крепких ясеневых опачин.
– Потопить вас надумал, – заявил Игнат. - Эта скорлупа мигом на дно пойдет!
- Смолил недавно. Выдержит десяток человек, – ответил хозяин. - Не нравится - бейте в гузно.
Василий заверил, что им все нравится.
— Может, угостишь нас обедом?
– Нет.
Они покидали сумки к лодке, без долгих прощаний оставили Гната с гостеприимным хозяином и двинулись в Киев водой. Гребили парами, вычерпывали воду: в одном месте лодка протекала, и характерники помянули пчеловода злым тихим словом. За этим исключением плыли без разговоров, только Матусевич рассказывал, куда направить лодки и какие ориентиры высматривать.
