— Братик, — ласково говорил шляхтич. — Даже если твои девушки успеют покинуть хутор, мы догоним их по дороге в Чортков.
– Ты прав, – Северин повиновался без сопротивления. — Что-то сердце у меня не на месте… Но ты прав.
И через несколько часов все повторялось снова. Вдовиченко ненавидел чвал: каждый раз сжимал вожжи, до боли охватывал бедрами насест, чуть ли не зубами хватался за лошадиную гриву — казалось, что на очередном прыжке полетит в баюру. А ветер путал волосы и постоянно сбивал шляпу с головы.
Последние газеты, которые Максим тщательно читал, славили победу полковника Ничеги — сечевики отбросили ордынцев от Запорожья, чем нанесли второе сокрушительное поражение ненавистным завоевателям.
— Борислав времени не теряет. А я все пропустил, — вздохнул Ярема разочарованно. — По крайней мере, за Киев подрался.
— Не надоело тебе воевать, светлейший? – спросил Игнат.
– А я больше ничего не умею, – ответил шляхтич.
Пошутил или нет? Юмор для Максима был плохо изученными территориями. Некоторые навыки требуют продолжительной жизни среди людей.
– Хочу книгу с белой обложкой, – заявил Савка неожиданно.
- Есть только газета, - протянул Вдовиченко, но Павлин задрал подбородок и скрестил руки на груди в показательном отказе.
Репортеры считали Запорожскую победу поворотным моментом войны и предсказывали, что силы гетманата сдвинут на восток, освобождая родные земли, а изумрудные войска, упавшие духом после убийства больше не бессмертного Темуджина, будут отступать, пока их руководители не найдут согласия относительно нового лидера.
Подъем чувствовался повсюду. Война отвлекла своего отвратительного писка и перекатилась за Днепр; люди, освобожденные от оков страха перед завтрашним днем, устраивали быт, который недавно готовились покинуть. Трудность никуда не делась, но без сомнительной предосторожности перед будущим вызывала скорее зубоскальство. Увеличилось смеха и песен, празднований и вечерниц. Даже сердюки осмелели — начали охоту на группы обнаглевших мародеров, появляясь на тех дорогах, где даже до войны не бывали.
Один из таких патрулей в синих униформах остановил характерную ватагу.
— Кем будете, господа? - спросил старшина, пока другие за его спиной держали руки на оружии. — Сабли-пиштоли вижу, а знаков отличия не видно!
Максим посмотрел на Чернововку: тот обычно улаживал такие разговоры, но Северин только пялился перед собой.
— Посмотри внимательнее, — Ярема ткнул пальцем себе в живот, где блестели три характерных скоба.
Старшина прищурился, поднял брови удивленно и фыркнул в усы.
– Ты ба! Ребята, посмотрите на его пузо. Клямы волчьих рыцарей! Вот это чудо, — смеялся старшина под хохотом. — Впервые вижу нищих, которые пытаются выдать себя за характерщиков. Ох и выдумщики! Раньше таких вздоров сероманцы руки отрезали.
Игнат подъехал к командиру и протянул ему ладонь.
— Режь, Хома неверный.
Сердюк внимательно взглянул на него — или, бывает, не шутит — перевел взгляд на его сабли, и достал кинжала. Бойко терпеливо ждал. Сердюк взглянул на товарищей, мол, будьте настороже, а потом с силой полоснул лезвием.
- Видно теперь? — Игнат поднял ладонь так, чтобы ее все разглядели.
Кто свистнул, кто перекрестился, и все убрали руки от оружия.
— Простите за сомнения, господа рыцари! Служба такова. Мое уважение Серому Ордену, — сердюк отсалютовал, после чего посмотрел на Ярему: — Вы, наверное, тот же Циклоп?
- Наверное, - ответил Яровой. – Бог знает.
Старшина задержался взглядом на шрамах Савки и на белых волосах Максима.
— Мало вас осталось, ребята. Хорошо, что выжили! Эти почетные борзые никогда мне не нравились... Легкой дороги, господа.
Доблестные телохранители общественного строя прошли дальше.
Наверное, никто из них и предположить не мог, что небольшая ватага на этой неделе потеряла более десятка жизней и похитила главу православной церкви, подумал Вдовиченко.
- Поехали без взятки! Как это возможно? - спросил Эней, взглянув вслед сердюкам.
— Сейчас стало престижно уважать Серый Орден, самоотверженных защитников государства, — буркнул Северин.
— Ты ему доверяешь, братец?
- Сердюк?
— Этому потустороннему существу, которое овладело Симеоном. Я свидетельствовал немало страшных зрелищ, но даже мне жижи задрожали, когда оно глазами блеснуло.
— Если бы на наши условия согласился настоящий Симеон, у меня было бы гораздо меньше доверия к его обещаниям, — рассудил Северин.
Когда новый старый патриарх исчез, а сироманцы собрались в путь, Чернововк рассказал историю волшебного изумруда, забравшего у Темуджина.
– Мог бы оставить его при себе и быть бессмертным, – присвистел Игнат.
– Нет. Ты забыл о волшебстве проклятого свитка.
– Настоящий философский камень, – Ярема почесал бороду. – Его стоимость неоценима! Некоторые императоры отдали бы за него заморские государства, братику.
– Не задумывался о цене, – покачал головой Северин. — Когда я услышал, что он может овладевать другими тварями... Мысль о Симеоне родилась мгновенно. Теперь все в выигрыше: мы имеем влиятельного друга во главе вражеской фракции, у него мечтательное человеческое тело.
– А Симеон? — решился спросить Максим. — Тот, что был...
В общих беседах он хранил молчание, хотя остальные шайки относились к нему дружелюбно — даже брат Эней.
— Настоящий Симеон, наверное, беззвучно взывает от отчаяния, плененный в собственном теле, — ответил Чернововк. — Все видит, все слышит, но повлиять ни на что не способен. Наверное, завидует теперь Кривденко, просто врезавшего дуба.
— Когда он заиграл разорвал эту веревку, мне вспомнился Варган, — признался Ярема.
– Эцерон, – немедленно отозвался Савка и замотал головой вокруг, выглядывая Филиппу: – Эцерон?
— Жаль, что он не увидит завершения нашей мести, — Игнат достал из кармана унаследованного варгана и заиграл с закрытыми глазами.
От звуков странной музыки Максим тосковал по Филиппу. Спокойный, мудрый, рассудительный... Именно благодаря нраву Филиппа ему захотелось присоединиться к волчьим рыцарям, и именно Филипп, словно прочитав эти мысли, пригласил в ряды Ордена. Узнав от Катри о его самопожертвовании, Вдовиченко не удивился — именно так поступил брат Варган, которого он знал. Зато почувствовал в сердце пустоту, будто потерял близкого друга, с которым мог поделиться чем-нибудь сокровенным, чего никогда не открыл бы кому-то другому.
Филипп понял бы его угрызения... И дал бы дельный совет.
В нескольких милях до хутора Северин, который все больше нервничал, снова пустил лошадь галопом.
Хутор встретил тишиной. Максим немедленно почувствовал, что-то изменилось. Землю растоптали десятки сапог, в глубоких следах до сих пор сохранялся слабый запах — похожий он услышал в приморских краях, когда стоял в ночном подлеске с пистолетом в руке — и запах почти не слышался из-за удушающего мертвенного запаха, растекавшегося от раздувшейся гнилой конской туши. Круки выклевали глаза, кровь превратила землю под трупом в грязь, кожу покрывала живое одеяло из жирных лоснящихся мух — просматривали только белые стрекозы. На переднем копыте темной дужкой застыла кровь.
Северин спрыгнул на ходу.
- Шаркань!
Потревоженные мухи зажужжали, поднялись роем, но через мгновение снова посидели на места.
Почему-то мертвый конь, сгнивший под открытым небом возле дома, поразил Максима больше кровавой бани вокруг кареты патриарха. Там смерть только расцветала; здесь она властвовала.
Савка закрыл голову одной рукой, задергал облизнувшееся павлинье перо другой. Игнат с Яремой спешились, а Максим остался в седле рядом с Савкой, которого били дрожь.
Дверь хижины стояла приоткрыта. На побеленных стенах вокруг окон сверкали дыры от пуль - будто кто-то разбрасывал черное зерно.
- Катр! Где ты?
Северин бросился внутрь, Игнат двинулся следом. Ярема пошел вокруг хаты, внимательно изучая землю.
