— Какая дрянь, — с отвращением сказал Мартин, и Эгле вздрогнула.
Мартин смотрел на ракушку с омерзением, и Эгле это болезненно задело:
— Ты смотришь, как инквизитор.
— А как мне смотреть, как ведьме?! — Он пошел в обход рельефа, стараясь не наступать на него ни краешком подошвы. — Это западня, отвратительная ловушка. «Глухая» ведьма, оказавшись рядом, имеет ничтожные шансы спастись — вот тебе и сказка… Девочка идет в лес, а возвращается действующая ведьма, и хорошо, если она будет просто доить чужих коров…
— Мартин, — тихо сказала Эгле. — Не унижай мое решение… не отменяй. Я не попалась в ловушку, я хотела спасти Ивгу.
— Я знаю, — сказал он после паузы. — Я говорил… не о тебе.
— Посмотри, какая она красивая. Совершенная, гармоничная — разве она может принадлежать злу? Или хотя бы… одному только злу?
Он продолжал идти по кругу, Эгле не видела его лица и решилась заговорить увереннее:
— Присмотрись! Это место дает шанс… возможность. Это, может быть, подарок всем нам… Это надежда!
Мартин обернулся, сдвинул брови и стал похож на Клавдия Старжа. Эгле напряглась; он оценил ее реакцию и прищурился:
— Ты только что подумала, что я похож на отца.
— Перестань читать мои мысли! — Ей снова сделалось неприятно.
— Перестань так выразительно думать.
Он завершил свой путь, подошел к Эгле и обнял почти что силой. От него едва заметно тянуло холодом, но мурашки, захлестнувшие Эгле, за пару секунд сделались теплыми. Она сдалась и обняла его в ответ.
— Тебе не надо здесь быть, — прошептал ей на ухо Мартин. — Это место плохо на тебя действует.
— А я благодарна этому месту, — сказала Эгле. — Ты знаешь, за что.
— А я благодарен тебе, — он заговорил очень мягко. — Но это никакой не подарок. Это цена, которую пришлось заплатить… Которую ты заплатила за маму, за меня, за нас. Пожалуйста, повернись спиной и иди к машине.
— А ты?
— Догоню через две минуты.
Песня еще звучала в ушах — еле слышно. Эгле с сожалением посмотрела на ракушку, опустила голову и пошла обратно — по следам.
х х х
Мартин дождался, пока она отойдет шагов на двадцать, потом, осторожно ступая, вышел на центр круглой каменной площадки. Ему казалось, что он различает здесь отпечатки ног — многих босых ступней, некоторые совсем маленькие. Девушки — неинициированные, «глухие» ведьмы — шли по спирали, от края к центру, первый шаг делал человек, может быть, испуганный, может быть, обманутый, может, без единой мысли, повинуясь инстинкту и чужому голосу в голове. К концу пути приходило чудовище, стихийное, непредсказуемое и абсолютно безжалостное. Если бы Эгле видела хоть десятую долю того, что видел в своей жизни Мартин…
Впрочем, ей не надо этого видеть.
Он вытащил из кармана маркер — обыкновенный черный маркер, купленный в канцелярском магазине. Повертел в руках. Наклонился и нанес знак на самый центр ракушки — не торопясь, тщательно выписывая детали. Этот же знак использовали инквизиторы сто, двести, пятьсот лет назад, и назывался он в те времена «знак Пса».
Очертания знака задымились. То, что было чернилами в маркере, сделалось другой сущностью, которой Мартин только что придал форму. Затрещал известняк — казалось, ракушка сопротивляется, пытаясь отторгнуть чужое, разрушить тонкую вязь…
— Не надо! Зачем?!
Эгле снова была рядом, он не успел ее остановить. Она упала на колени, судорожно вцепилась в ракушку, будто пытаясь удержать, собрать рассыпающиеся фрагменты, загладить ладонями трещины: напрасно, знак делал свое дело, отпечаток раковины тускнел, известняк разрушался.
— Эгле, — сказал Мартин, пораженный и напуганный ее горем.
Она отшатнулась, будто обжегшись, в отчаянии наблюдая, как разрушается отпечаток на камне. Посмотрела на Мартина — как ему показалось, отчужденно и зло — и пошла прочь, сгорбившись, не разбирая дороги. Мартин крепче сжал маркер и нанес знак еще раз, ближе к краю. Разлетелись мелкие осколки. Над землей повисло облако пыли, ракушка превратилась в прах.
Мартин спрятал маркер. Эгле уходила, не оборачиваясь, ее сиреневая куртка мелькала между огромными стволами.
Он догнал ее и пошел следом, в нескольких шагах за ее спиной. Не решился подойти ближе, не знал, что говорить, не имел понятия, чего ждать.
Она замедлила шаг. Остановилась. Замерла, не оборачиваясь, будто прислушиваясь к чему-то.
— Мне страшно, — сказала шепотом. — У меня… будто в голове помутилось. На несколько секунд. Я потеряла контроль… над собой. Прости.
— А сейчас? — спросил он осторожно.
— Сейчас… — Она переступила с ноги на ногу, глянула через плечо мокрыми воспаленными глазами. Импульсивно, торопливо шагнула к Мартину и прижалась лицом к его плечу: — Кто я?
— Моя жена.
Он бережно обнял ее за плечи. Ощущая ее запах. Чувствуя мягкие волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки. Это была Эгле, она никуда не делась, ничего страшного не произошло. Мартин выдохнул с облегчением, сам поражаясь, какие дурацкие и паникерские мысли могли прийти ему в голову.
Она чуть расслабилась под его руками:
— Почему ты не веришь в «чистую» инициацию?
— Потому что после «чистой» инициации, как сказано в источниках, на свет появляется принципиально новое существо — целительница. — Он осторожно поправил коралловую шапку на ее сиреневых волосах. — А ты флаг-ведьма, это тебе скажет любой профессионал. Но с сохранной человеческой личностью и способная не только разрушать, но и восстанавливать связи, лечить, заживлять… Нет, ты не всемогущая. Но это по-прежнему ты.
— Кто — я?!
— Говорил же, что это место на тебя плохо действует, — сказал он сокрушенно.
х х х
Салон черного инквизиторского автомобиля не успел еще остыть, но Эгле все равно поежилась — ей было сложно привыкнуть к этой машине. Снаружи снова пошел снег.
— Есть не хочешь? — буднично спросил Мартин.
Она помотала головой, прижимая к лицу бумажный платок:
— Мне на секунду показалось… что ты разрушаешь красивейшую на свете вещь… или убиваешь… живое существо. Беззащитное.
— Эта штука одурманила тебя, — после паузы проговорил Мартин. — Там нет ни красоты, ни жизни. Это орудие, производящее ведьм.
— Таких, как я?
— Других! — сказал он очень серьезно. — Злобных. Разрушительных. Ты знаешь, сколько их тут прошло до тебя? Где они теперь, все эти «целительницы»? Я тебе скажу: они втыкают нож в дверной косяк и начинают доить рукоятку, течет молоко, потом кровь, потом у соседей умирает корова. Они подбрасывают меченое ведерко в песочницу, потом у соседей умирает ребенок. Они рисуют тень-знак на асфальте, и кто первый наступит, гибнет от голода за несколько часов, при этом ест все, что видит, желудок лопается, печень отказывает, а голод растет, и смерть наступает в результате…
— Не надо! — Эгле зажала уши.
— Не хочешь слушать? А посмотреть не хочешь?! — Он оборвал сам себя и заговорил тоном ниже: — Я понимаю, тебе трудно смириться, но нет «чистой» инициации. Ты осталась человеком не потому, что «правильно» прошла через обряд. Это сочетание многих событий и факторов, породивших мутацию, и вот ты стала тем, кем стала. Это единственное чудо, а не конвейер! Давай же радоваться ему, а не мучить друг друга, и… — Он снова осекся, покачал головой, расстроенный и недовольный своими же словами.
— А зачем тогда, — пробормотала Эгле, — мы врали друг другу, будто что-то новое пришло в мир, будто это дает надежду…
— Потому что вот. — Он показал ей свою ладонь с затянувшейся раной от сквозного удара кинжалом. — Если это не дает надежду, то что тогда? И еще вот это. — Он взял ее руки в свои, коснулся едва заметных шрамов-звездочек, похожих на экзотическое украшение. — Я жив, и ты жива, я тебя вижу, я говорю с тобой… Чего еще надо? Розовых летающих слонов?
Он вдруг надвинул ей шапку на нос, по-мальчишески и по-хулигански, это так не вязалось с нервом их беседы, что Эгле сперва отшатнулась, а потом расхохоталась. Стащила шапку, поймала его взгляд, и ей сделалось совсем тепло…
