Клавдий понял, что разговор предстоит тяжелее, чем он опасался.
Горели дорожные фонари, рекламные щиты светились вполнакала. На углах зданий неподвижно висели траурные флаги — безветрие. Штиль. Редкие срывающиеся снежинки.
— Вам удобно говорить за рулем? — после паузы спросила Соня. — Может быть, мы где-нибудь остановимся?
— Мне совершенно удобно, — сказал Клавдий, уже готовый к любой катастрофе, которую она с собой привезла. — Пожалуйста, я слушаю.
— Вчера мне звонил герцог, — сказала Соня. — Видимо, не только мне. С условием, чтобы я не посвящала вас в содержание разговора.
Клавдий сжал зубы. Испокон веков государственная власть не имела права вмешиваться в дела Инквизиции, но вечно тянула руки — с переменным успехом; звонок куратору через голову Великого Инквизитора был негласным объявлением войны.
— Я очень ценю ваш выбор, — сказал Клавдий с подчеркнутой кротостью. — Уверяю вас: я полезнее герцога. И лучше помню оказанные услуги.
Она ухмыльнулась, расстегнула куртку, борясь одновременно с молнией и с пассажирским ремнем.
— Его интересовало мое мнение по поводу последних кадровых перестановок…
— Это не его дело, — не удержался Клавдий. — Его сиятельство окончательно потерял представление о реальности.
— Согласна, — Соня кивнула. — Но все гораздо серьезнее. Он расспрашивал меня об экспериментах с инициацией, которые якобы проводила ваша жена, и о действующей ведьме, которую Мартин привез с собой в Ридну…
Сзади взвыли сигналами сразу несколько машин: Клавдий очень неудачно перестроился в правый ряд.
— И кто же такой умный, что вовлекает государственную власть в отношения внутри Инквизиции, — пробормотал он сквозь зубы. — И кто такой одаренный, что хочет видеть меня своим врагом?!
— Я искренне удивилась, — тихо продолжала Соня, — так искренне, что он, кажется, пожалел, что завел со мной разговор… Я думаю, он прекрасно понял, что следующим моим собеседником будете вы.
— Вы ему льстите, он совершенно не так проницателен. — Клавдий выбрал место у тротуара, остановил машину и включил аварийную сигнализацию. — Вы сказали, он звонил не только вам? Это предположение или есть факты?
— Предположение, — медленно сказала Соня. — Но твердое. Возможно, он обзванивал всех кураторов… Или будет обзванивать в ближайшее время.
Щелкали, включаясь и выключаясь, аварийные огни.
— Ладно, — сказал Клавдий после паузы. — Экспериментов с инициацией не было. Исследования — были. Что касается той действующей ведьмы… это единственное в мире существо подобной природы, результат мутации, которую вряд ли получится повторить. Она исключение из правил, и я признаю, что ее надо легализовать… не только в Ридне, где Мартин просто поставил всех перед фактом… У вас ведь есть источники в Ридне, так? Вы узнали о ней раньше, чем позвонил герцог?
Соня, помедлив, кивнула:
— Я не поверила, если честно. Я не верю, что такое возможно.
— Соня, — сказал Клавдий, глядя в пространство, — знаю, вы отдали Альтице почти восемь лет. Вы привязались душой к этому округу, вы не хотели бы его ни на что менять?
— Очень трудно, — сказала она, передернув плечами, — привязаться душой к Альтице. Да, это мой округ, я там выросла… Но бесконечные грязные дороги сведут меня с ума.
— Есть позиция в Однице, — сказал Клавдий. — Море, солнце. Но не могу сказать, что это легкий округ.
— Почла бы за честь, — тихо проговорила Соня. — Вы знаете, в последнее время мы конфликтовали с Мартином, тем не менее я высоко ценю то, чего он добился в Однице. Это нелегкий округ, но это чистый округ. Без застарелых проблем.
— Девушку зовут Эгле Север, — сказал Клавдий. — Мы еще вернемся к этому разговору.
х х х
Дверь в дом стояла нараспашку, ледяной вечерний воздух заливался внутрь. Снаружи ползал по снегу луч фонарика, выхватывая из темноты то мертвого человека в проеме ворот, то брошенную двустволку, то ярко-сиреневую куртку женщины, сгорбившейся над телом.
Констебль потушил фонарик и вернулся в дом. Прикрыл дверь, сберегая тепло.
Васил Заяц, скованный наручниками, с бледным мокрым лицом, сидел на краю сундука. Вопросительно посмотрел на констебля, тот перевел дыхание:
— Дыра в спине — можно кулак просунуть…
— Хорошая пушка, — хозяин дома ухмыльнулся. — На медведя сгодится.
— Конец мне, — с тоской сказал констебль. — И тебе конец, и Ксане твоей, ты же не знаешь, кто это был и чей он сын…
— Знаю, — прошептал хозяин дома. — Еще как знаю… Не трясись, Лис, ты не того боишься. Он сдох. Инквизиция сюда не дотянется… Завали сейчас же ведьму. Пока она не очухалась и не убила нас всех.
Дверь в подвал по-прежнему была открыта, внизу еле слышно плакала девушка.
— Что же ты так с дочкой-то, — пробормотал констебль.
— Ведьмы. — Глаза хозяина нехорошо блеснули. — Дрянь, скверна, беда ходячая… Ксана на стороне ее прижила, не моя кровь… Сними! — он требовательно протянул скованные руки.
Констебль не двинулся с места.
— Очнись, Лис! — Хозяин дома говорил оглушительным шепотом. — Тебе здесь жить… у тебя семья, внуки… ты же сосед, мы свои… Скинем их с обрыва в озеро, вместе с машиной. Пусть потом ищут. Лед на трассе… Сколько таких случаев…
Констебль сглотнул, ни на что не решаясь, но уже зная, что решиться придется.
х х х
«Почини», — сказал Мартин.
Одна пуля проломила ребро у основания, другая вошла в позвоночник. Мартин лежал ничком, Эгле стояла над ним на коленях, время текло вместе с кровью на снег.
Селение Тышка сомкнулось вокруг — капканом. Каменным мешком. Поселок-убийца, поселок-кошмар. Весь долгий путь по горным склонам был дорогой на дно, во тьму, в смерть. «Почини», — сказал Мартин, но Эгле чувствовала свою невсесильность как проклятие. Мир полон зла. Чуда не будет.
Тускло поблескивал снег — матовое зеркало, и по нему бродили искры, будто что-то желая показать ей, подталкивая, подсказывая; Эгле посмотрела на свои ладони, покрытые кровью Мартина. И потом, словно оттолкнувшись от них взглядом, посмотрела вверх.
Над темными горами висели звезды — так много она никогда не видела. Ни разу в жизни; они были цветные. Бирюзовые, розовые, опаловые, изумрудные, желтые, синие, красные. Они смотрели на Эгле миллионами глаз — острых, хищных, печальных, насмешливых. Эгле показалось, что она волчица и, если завоет, — дыханием коснется неба.
Горячий воздух подступил к ее горлу. Эгле потянулась вверх, достигла звезд и зачерпнула, закрутила водоворотом, смешала, дернула на себя. Небо помутилось, звезды слиплись в единую массу, густую, как тесто, наполнили ладони и хлынули в Мартина — в развороченное мясо, в переломанные кости, в разорванные артерии.
Кусок свинца впился в ладонь — сплющенная пуля. И еще одна, раздавленная о его позвоночник. Две смятые пули покатились на землю, звезды падали, как вертикальный столб света, пот заливал глаза, кровь Мартина заливала снег…
Дверь дома открылась. На пороге стоял человек, полный страха и заряженный смертью.
х х х
Васил Заяц просто боролся за свою жизнь.
Не суд его пугал и не приговор. Не долгий срок, который, скорее всего, получит его жена за убийство младшего Старжа; не судьба сына, который теперь сядет, а ведь собирался жениться весной. Не участь дочери-ведьмы… ее-то, пожалуй, стерва и пощадит, единственную. Он хорошо помнил, как подхватывает человека вихрь, как потом роняет на дорогу. Чуть выше подкинуть — костей не соберешь.
Жена взяла двустволку из сарая. Но, кроме двустволки, хранился еще карабин в доме. Васил Заяц был охотником с отрочества и предпочитал крупную дичь.
Ведьма стояла на коленях над трупом инквизитора. Казалось, она воет, как волчица, только вместо воя расстилалась жуткая тишина, а вокруг — Заяц разинул рот — вокруг совсем не было снега, как если бы ведьма растопила его в радиусе пяти шагов или разметала, будто взрывом.
