— Повернись.
На его спине был не то шрам, не то татуировка. Косая звезда, не разглядишь, если не присмотришься. Как будто пробили лед одним ударом и полынья мгновенно затянулась.
— Больно? Нет? А здесь? — Эгле касалась пальцами его позвонков, ощупывала ребра, пыталась понять, где подвох.
— Горло болит, — тихо сказал Мартин. — Немножко трудно дышать… Знаешь… там, по ту сторону, ничего нет. Пустота, чернота.
— Технически, — неуверенно сказала Эгле, — ты ведь не умер. Совсем мертвого я не смогла бы…
— Эгле… — Он повернулся и посмотрел ей в глаза.
Эгле виновато улыбнулась:
— Давай пока об этом не говорить, давай не говорить… Держи. — Она отстегнула водительский ремень, дотянулась до заднего сиденья и взяла вешалку с черным инквизиторским плащом. — Надень хоть что-то… сухое и целое. Ты замерзнешь. Ты можешь простудиться. А сверху накинь пальто, и еще тебе надо постоянно пить воду, у нас ведь есть вода, помнишь, мы покупали?
Он послушно, как ребенок в гостях у бабушки, натянул мантию через голову, вытащил из бардачка пластиковую бутылку с водой, на освободившееся место засунул пистолет в кобуре. Эгле представила, как он сидел, сжав рукоятку под полой окровавленного пальто, а толпа смыкалась все плотнее, и Мартин вел обратный отсчет, готовясь открыть стрельбу поверх голов и зная, что запугать не получится…
Она торопливо выбралась из машины. Быстро захлопнула дверцу, чтобы Мартин не успел замерзнуть. Запрокинула голову: неба не было, темнота, за холмом слабо отсвечивал поселок Тышка, фары инквизиторской машины заливали светом полузанесенную дорогу.
— Так, — хрипло сказала Эгле.
Пошатнулась, осознав свою усталость; дотронулась до туч, почуяла их, как слежавшуюся мокрую вату, развернула, будто плавающий по воде мусор, закрутила, с трудом надорвала; ветер налетел, взметнул снег, стряхнул сугробы с сосновых веток, осыпал Эгле застывшими кристаллами воды. В небе открылась прореха, потом другая: звезды по-прежнему стояли по ту сторону неба, нетронутые.
Эгле почувствовала такое облегчение, что у нее подкосились колени. Она вернулась в машину. Мартин сидел, сжимая в руках бутылку с водой, и смотрел удрученно.
— Все нормально, — пробормотала Эгле в ответ на его взгляд. — Мало ли какая бывает погода.
— Не делай так, — отрывисто сказал Мартин. — Это же видно, понимаешь? Инквизитору такие штуки заметны издалека!
— Прости, мне надо было проверить одну вещь…
— Что ты не порушила галактику мимоходом? Нет, ведьмы не взрывают сверхновые, они работают с образами. С иллюзиями. С метафорическими рядами…
Он увидел ее замешательство и тут же сменил тон, улыбнулся, протянул ей бутылку с водой:
— Знаешь, это уже трижды. Третий проклятый раз ты меня спасаешь. Я чувствую себя не инквизитором, а какой-то принцессой в беде…
Она начала хохотать и так, смеясь, смахивая слезы, вытащила из кармана куртки две смятых пули. Протянула ему на ладони — Мартин застыл, уставившись на пули, раздувая ноздри. На два куска свинца — и на Эгле. И снова на ее ладонь — в свете фар, отраженном от снега.
— Возьми! — От смеха у нее болели бока. — Сделаем талисман… парочку, тебе и мне.
— Тебе и мне, — повторил он, принимая от нее расплющенные пули. — Эгле, у меня нет слов.
— Забудь, проехали… Это было, конечно, больно, но очень красиво. Я не смогу повторить… наверное. Не смогла бы. Мартин, кто я?!
Он убрал пули в карман, потянулся к ней и двумя ладонями провел по волосам, глядя с такой нежностью, что Эгле не выдержала и тоже подалась вперед, прижалась лицом к его колючей щеке, вздохнула, закрыла глаза и поверила, что ничего страшного больше никогда с ними не случится.
Щека Мартина сделалась очень жесткой, Эгле почувствовала разряды под кожей — потянуло мурашками, острыми, как швейные иголки.
— Как же я мог тебя так подставить, — сказал он шепотом.
Эгле отстранилась, вопросительно посмотрела ему в глаза:
— При чем тут ты?! Ты все делал правильно! Это они озверели совсем. Мы вернемся — с полицией, мы разберемся, мы никому ничего не простим. Мы заберем у них девчонку, и все у нее будет хорошо… И у нас все будет хорошо… — Она на секунду запнулась. — Март? Что с тобой?
— Мы получили ответ на вопрос, кто ты. — Он говорил явно через силу. — Два ответа, один очень хороший… другой очень плохой. Как я мог так тебя подставить…
— То есть я все-таки его убила?!
Он на секунду зажмурился, как человек, стоящий перед бездной:
— Не ты зарядила карабин. Не ты прицелилась и нажала на спуск. Нет, это не ты его убила. Но в инквизиторской практике «ведьмин самострел» — устойчивый термин, и это случается, когда колодец выше семидесяти…
— Но, Март, я ведь не хотела, — пробормотала Эгле, чувствуя, как немеют щеки. — Он был сволочь, но убивать его…
— Разумеется, ты не хотела убивать! Это природа действующей ведьмы, понимаешь, природа, которую изменить нельзя…
— То есть я все-таки. — Эгле нервно сглотнула, — я все-таки зря… «чистая» инициация… все мои мечты… А я просто убийца…
— Он стрелял в тебя, а не ты в него! — От Мартина резко потянуло морозом. — Любой суд бы тебя оправдал… не будь ты действующей ведьмой! Ты новое существо в этом мире, новое, небывалое, а мир… остался прежним!
Он замолчал, глубоко вдохнул и выдохнул. На секунду прикрыл глаза. Поток холода, идущий от него, ослабел.
— У Инквизиции есть протокол, отработанный веками, — сказал Мартин тоном ниже. — «Ведьмин самострел» — значит смертный приговор, но пока был мораторий, казнь заменяли пожизненным… А теперь моратория нет.
Сделалось очень тихо. Снаружи шелестел снег — тучи, потревоженные Эгле, заново сгустились и разразились снегопадом, и огромные хлопья летели вниз и несли в свете фар свои огромные серые тени и укладывались вместе с тенями на целину.
— Они уже знают, что ты в Ридне, что ты со мной, что ты действующая ведьма, — пробормотал Мартин. — Теперь еще узнают, на что ты способна.
— Кто?!
— Упыри, с которыми я сижу за одним столом. — Он растянул губы, получилось совершенно не весело. — Кураторы. Главы окружных инквизиций… Хоть бы телефонная связь прервалась в этой проклятой Тышке. Хоть бы столбы им завалило, чтобы констебль не дозвонился до своего регионального начальства. Но ведь дозвонится, дело времени…
— Мы должны сообщить Клавдию? — тихо спросила Эгле.
— Хороший вопрос. — Он смотрел на падающий снег. — По правилам — да, о чрезвычайном происшествии такого рода я должен немедленно доложить…
— И он… он разве нам не поможет?!
Мартин помолчал секунду. Эгле снова окоченела.
— Знаешь, — начал Мартин, — в детстве он меня никогда не ругал. Никогда. Но я всякий раз понимал, в чем накосячил, и старался исправить, искренне, чтобы он мог мной гордиться. Он был для меня… знаешь, такая фигура отца, что прямо головой в небо… А потом я стал его подчиненным.
— Жалеешь? — Эгле не успела придержать язык.
— Нет, — сказал он убежденно и снова нахмурился. — То есть не жалею о своем выборе. Но лучше бы мне не знать, кто он такой и каким может быть. Я очень его люблю. Но бывают моменты, вот как теперь…
— Ты, по-моему, немножко не в своем уме, — пробормотала Эгле. — Вспомни, что он сделал для Ивги…
— Для нее — да, — тихо сказал Мартин. — Если бы речь шла о маме, я был бы уверен, что он пойдет на все, чтобы ее защитить. Но речь о нас с тобой…
— Ты его сын!
— Я его подчиненный, который обгадился. А ты действующая ведьма. К Эгле Север он очень трогательно и тепло относится. Но ведьму, совершившую «самострел», может отправить на казнь — для ее же блага…
— Нет, — сказала Эгле дрогнувшим голосом. — Я не верю.
— Ты его не знаешь, — пробормотал Мартин. — Тридцать пять лет во главе Инквизиции — это необратимо.
— Я ему доверяю!
— Доверяй, — Мартин кивнул, легко уступая. — Нам нужна другая машина. Мы уезжаем из Ридны. Попробуем пробиться в Альтицу, на болота, там легко затеряться…
