Реинкарнация архимага 5 (СИ) - Богдашов Сергей Александрович

Впрочем, от вновь приобретённых имений я прибылей и не жду. Пусть земли сезон под паром постоят. Мне они для других целей нужны — полностью окружить Купол частными владениями. А уж когда мы с генералом контракт на снабжение его нового полка подпишем, я такой фортель выкину, что все ахнут! Но это пока мой личный секрет, про который никто не знает!

Моё общение с Аномалией пока идёт ни шатко не валко. Я на её языке общаться не умею, она на моём не желает. Порой выкидывает мне однословные ответы, а то и вовсе знаки, и всё на этом. Но я продолжаю изгаляться, подкидывая каждый раз ей новые позиции, и не забывая стимулировать телегой муки, которая всегда оказывается востребована.

Но сегодня я решил пойти ва-банк. Если Разум не желает говорить на моём языке и быть посредником, может, стоит попробовать не просить, а предлагать? Не слова, а ощущения, образы. Мне давно приходила в голову мысль, что наше восприятие мира слишком антропоцентрично. Мы ждём, что «высший разум» заговорит с нами стихами или выдаст формулу мироздания. А вдруг он, как ребёнок, только учится? И ему нужно не объяснение, а… впечатления?

Я велел запрячь лошадь и отправился к Куполу не с пустыми руками. Взял с собой несколько вещей: маленькое зеркальце в серебряной оправе, музыкальную шкатулку, что играла незамысловатый вальс, и пузырёк с лавандовым маслом. Артефакты — это для дела, для защиты и выгоды. А сейчас мне хотелось попробовать что-то иное. Искусство. Красоту. То, что делает человека человеком.

Подъехав к границе, где лес уже начинал редеть, открывая взгляду призрачное марево Купола, я спешился. Конь, уже привыкший к близости Аномалии, лишь нервно прядал ушами, но не шарахался. Я привязал его к дереву, достал свой «гостинец» и медленно, шаг за шагом, приблизился к самой кромке. Туда, где обычный мир начинал искажаться, где воздух чуть заметно дрожал, а тени вели себя странно.

Опустившись на корточки, я разложил вещи прямо на траве. Зеркальце поставил так, чтобы в нём отражался сам Купол и клочок неба. Шкатулку завёл — тонкие, хрустальные звуки вальса поплыли над поляной, странно преображаясь, отражаясь от невидимой грани. Пузырёк с маслом я открыл и поставил рядом.

— Вот, — сказал я вслух, чувствуя себя немного глупо, но упрямо продолжая. — Это не для еды и не для защиты. Это для… удовольствия. Для радости. Посмотри, как свет играет в зеркале. Послушай, как звучит музыка. Понюхай, как пахнут цветы. Это часть нашего мира. Не только хлебом единым жив человек.

Я замолчал, прислушиваясь. Не к звукам — к ощущениям. К тому внутреннему чувству, которое у меня развилось за месяцы постоянного контакта с артефактами и близости к Аномалии.

Сначала ничего не происходило. Только ветер шелестел листвой да шкатулка играла, постепенно замедляясь. Я уже хотел разочарованно вздохнуть, как вдруг…

Воздух дрогнул. Не так, как при появлении тварей — с угрозой и холодом. Иначе. Мягче. Будто само пространство вздохнуло. Музыка шкатулки, уже затихающая, вдруг словно отразилась эхом, но не от стены, а отовсюду. Звук поплыл, закрутился, обрёл новые обертона, которых я никогда раньше не слышал. Вальс превращался во что-то иное, более сложное и прекрасное, вплетая в себя шелест листвы, далёкий крик птицы и даже биение моего собственного сердца.

Я замер. Зеркальце вдруг вспыхнуло ярким светом, но не слепящим, а тёплым, золотистым. В его глубине отражался уже не просто Купол, а что-то похожее на звёздное небо, хотя день был ясный и солнце стояло высоко. А запах лаванды… он усилился многократно, но не стал приторным. Он заполнил всё вокруг, очистил воздух, смешался с запахом нагретой солнцем хвои и молодой травы. Дышать стало легко и радостно, будто я сделал глоток чистейшего горного воздуха.

А потом я почувствовал… любопытство. Острое, почти детское, бесхитростное. Оно шло оттуда, из-под Купола. Это было не слово, не мысль в моём понимании. Это было чистое чувство, переданное напрямую в душу. Разум Аномалии разглядывал мои игрушки. Он их трогал — не физически, а на каком-то ином уровне.

Я сидел не двигаясь, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Вспомнились слова, сказанные генералу: «Контакт хрупкий». Да, именно так. Слишком хрупкий.

Музыка стихла, шкатулка замерла окончательно. Свет в зеркальце померк, вернув обычное отражение леса и Купола. Запах лаванды растаял, оставив лишь лёгкий, едва уловимый след. Но чувство любопытства — оно осталось. Оно никуда не делось. Оно висело в воздухе, как невысказанный вопрос.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянул руку и взял зеркальце. Оно было тёплым, будто его подержали на солнце. Я улыбнулся.

— Тебе понравилось, — сказал я негромко. Это был не вопрос. Я знал ответ. — Я принесу ещё. У нас много красивых вещей. И музыки. И картин. И книг. Я научу тебя читать, если ты захочешь. Или научусь понимать тебя. Мы найдём способ.

В ответ — тишина. Но не пустая, не равнодушная. Внимательная. Прямо чую нетерпеливое ожидание… чего? Чуда?

Я собрал вещи, чувствуя необычайный подъём. Это был не прорыв, не перелом. Но это был шаг. Первый настоящий шаг навстречу, сделанный не с позиции силы или выгоды, а с позиции… дружбы? Слишком громкое слово для существа, которое мы даже назвать толком не умеем. Скорее — с позиции добрососедства.

Подходя к коню, я заметил нечто странное. На границе, там, где я сидел, на траве остались отпечатки. Не мои следы — их я видел отчётливо. Рядом с ними, чуть в стороне, появился ещё один. Странный, не похожий ни на человеческий, ни на звериный. Будто кто-то невидимый, подражая мне, опустился на колени и тоже смотрел в зеркальце.

— Ну, здравствуй, сосед, — тихо сказал я, садясь в седло. — Будем знакомы.

Конь, словно поняв мое настроение, пошёл домой бодрой рысью. А я всю дорогу размышлял о том, что только что произошло. Разум Купола не просто реагировал на еду, ту же муку — а словно на нужду. Сегодня же он откликнулся на красоту. На то, что выше простого выживания. Может быть, именно в этом и кроется ключ? Может, он не столько «аномалия», сколько… заблудившийся ребёнок? Или странник, застрявший между мирами и жаждущий понять, куда он попал?

Мысли путались, но одно было ясно: моя жизнь и мои планы только что обрели новое, невероятно важное измерение. Армейские заказы, скупка земель, хозяйство — всё это оставалось делом, работой. А вот это… это было чудо. Настоящее, живое чудо, которое откликнулось на зов красоты.

Дома меня ждал Файнштейн с ворохом бумаг и новостей. Но я слушал его вполуха, рассеянно кивая. Мысли мои были там, у Купола, где в траве остался странный след и где в воздухе всё ещё висело эхо неслыханной музыки.

— Владимир Васильевич, вы меня слушаете? — обиженно спросил стряпчий.

— Да-да, Анатолий Аркадьевич, — встрепенулся я. — Простите, просто… задумался о вечном.

— О вечном? — удивился он. — При наших-то текущих расходах? Помилуйте!

Я рассмеялся.

— Именно. Именно при наших расходах и надо думать о вечном. А иначе зачем всё это? — я обвёл рукой кабинет, кипы бумаг, карту на стене. — Ладно, давайте ваши бумаги. Разберёмся с текущим, чтобы освободить голову для… для вечного.

Вечером, оставшись один, я достал чистый лист бумаги и написал: «Дневник контакта. День первый. Сегодня Разум впервые проявил любопытство к непищевым стимулам. Реакция на музыку, отражение и запах. Попытка подражания (след). Вывод: контакт возможен на уровне чувств и эстетического восприятия. Требуется продолжение экспериментов. Следующая тема: цвет. Возможно, витражное стекло или цветные фонарики. И ещё — надо попробовать почитать ему вслух стихи. Что-нибудь простое и красивое. Фета, например. Или Тютчева "о весне».

Закрыв дневник, я долго сидел у окна, глядя в ту сторону, где за лесом, за полями, в сгущающихся сумерках мерцал слабый, призрачный свет. Купол жил своей жизнью. И теперь, кажется, начал замечать и мою. И пусть это неточно, но надежда-то теплиться…