Деду поверили. Он убедительно что-то вещал про пыль разных металлов и камней, которая вспыхивает разными цветами. Да и не хотелось ни расстраивать заслуженного научного работника, ни обижать недоверием. Не дело с такого дружбу начинать, да тем более не промеж людьми, а между державами. Пусть мы даже и захватили их столицу силой и колдовством.
Абдулла был бы рад. Что там, рад — счастлив! А как смотрели, едва не плача, на ночное небо, что расцвело небывалыми красками под грозовые раскаты, его ученики! Нет, определённо, лучше мы ещё ни в один населённый пункт на маршруте не заходили. Ярче — так уж наверняка.
На невероятной высоте грохнуло — и распустился огромный цветок, ослепительно яркий, бело-жёлтый в центре, и красно-синий по краям. Интересно, чего туда подсы́пал профессор, марганцовки? Надо узнать, где раздобыл, нам такое тоже очень пригодится.
Вокруг, на береговой линии и ближе стали разгораться факелы. Неожиданно далеко отстоявшие от города. И слишком много.
— Сядь-ка, княже, — напряжённым голосом проговорил Рысь. Поднимая на мачте жёлтый треугольник «Внимание, сторожи́мся!» и наводя на него свет нашей глиняной фары-искателя.
Вар подтянул ручку стопора, и наши саночки замедлили ход. Их плавно обходили другие, занимая места вокруг на три-четыре корпуса. Прикрывая флагманский борт. В экипаже ближнего кольца я различил Ти́товых, что спокойно и деловито укладывали на борта́ тяжёлые самострелы.
Слева закричали сойки. Справа — дрозды. Сырчан в соседнем буераке крутил головой, как филин, сжимая саблю.
— Что, Гнат? — спросил Всеслав, стараясь говорить спокойно. Хотя тоже подмывало начать вертеть башкой на триста шестьдесят градусов, по-совиному.
— Пока не понял. Вроде, наши. Но больно много, и не на том месте, где условились, — воевода водил глазами по береговой линии, которая в темноте была неразличима. Но его жёлтым глазам это явно не мешало: дикий кот видел всё гораздо лучше других. Отблеск огня фонаря, отражавшийся в широких зрачках Рыси, напугал бы, наверное, любого.
Буераки выстроились по-новому. Распахнулись влево и вправо широкие крылья из трёх десятков саночек в два ряда, а в центре собрались остальные, формируя ядро или тело неведомой летучей громадины, что продолжала двигаться в сторону Олешья, но теперь со скоростью, чуть превышавшей пеший шаг.
Впереди раздались снова крики дроздов. Их повторили правое и левое крылья. И тут раздался крик сокола. Прозвучавший явно вразрез с Гнатовыми ожиданиями. Судя по голосу, хищной птице было лет триста, и последние сто она прожила молча, поэтому крик вышел сродни хрипу. А судя по направлению, откуда он донёсся, сокол сидел на льду. Или подо льдом?
— Да ну нахрен? — крайне неожиданно отреагировал на сигнал Рысь. Удивив и экипаж штабного буерака, и, кажется, себя самого́.
В свете фар, нацеленных вперёд, различались какие-то не то ледяные торосы, не то корявые куски льдин, что нагнал к берегу ветер прежде, чем лёд встал крепкий, капитальный. Когда до этой гряды оставалось метров с полсотни, здоровенная глыба в центре этого природного явления, явно аномального, раскололась надвое. И изо льда поднялась громадная тёмная фигура со странно знакомыми очертаниями, выглядевшая на белом фоне неожиданно и тревожно.
— Бегом! — раздался от неё хриплый голос. Голос Ставра Черниговского, старого безногого убийцы. И его ручной медведь Гарасим потруси́л к нам. А вокруг изо льда и из-под снега полезли, как черти из Преисподней, новые и новые фигуры. Со Всеславовым знаком на щитах.
Косматый древлянский великан осторожно пересадил старого нетопыря из нагрудного ко́роба на креслице второго пилота, куда указал Гнат, помогая деду устроиться, и лишь после этого поздоровался за руку с каждым из экипажа. Молча.
— Вас пока дождёшься — задубеешь вконец, — прохрипел инвалид. Снег и ледяное крошево на его бороде и меховой накидке не таяли.
— Знали бы, что ждёшь — быстрее бы шли, — ответил великий князь. Глядя на него очень пристально. Увидеть Ставра здесь мы ожидали в предпоследнюю очередь. В последнюю — Дарёну с детьми. Верхом на огнедышащих драконах.
— Не надо быстрее, княже. По уму надо, по делу, — нравоучительно заявил он. И повёл зябко плечами, — Ну и холодина, собачья прямо, даром, что южная сторона!
— Гнат, дай дедушке фляжку, видишь — изнамекался он, — ровно, не сводя со старика глаз, велел Чародей.
Ёмкость и развёрнутая тряпица с ломтём хлеба и брусочками подкопчённого сала появилась в руках ветерана прежде, чем фраза была произнесена до конца. Кому другому бы на колени положил угощение воевода. Но у Ставра некуда было класть.
Старый убийца глотнул, занюхал хлебом, счастливо прижмурился, глотнул ещё раз и с видимым сожалением вернул фляжку воеводе. Пристальный взгляд Всеслава в ком другом давно дыру бы прожёг, но матёрый диверсант, воевавший ещё в дружине Ярослава, как-то держался.
— Не хотелось, конечно, с такого встречу-то начинать, да, знать, судьба такая, — вздохнул он тяжко, покосившись на великого князя.
— Не заставляй меня… гневаться… Ставр, — в паузы во Всеславовой речи можно было подставить очень разные слова. Но ни одного приличного на ум никому не шло.
— Ну, к делу, так к делу, — ещё горше вздохнул ночной кошмар. И приступил к докладу.
Когда-то очень давно, в Кабуле, один из советников, чьего звания никто не знал, но с которым даже генералы здоровались очень почтительно, подарил мне интересную присказку.
— Интеллигентный человек, дорогой доктор, отличается выдержкой. Даже когда ситуация располагает исключительно к матерной ругани, он либо промолчит, либо подберёт эпитет более щадящий. Он не станет бегать по коридору с воем: «Всему шанде-е-ец!». Он поправит пенсне и призна́ет: «Господа, у нас ситуация».
Того советника я потом видел один-единственный раз. По телевизору, в девяносто третьм. Когда через два года после дрожащих рук и бровей Янаева, после «Лебединого озера», показывали Белый дом, уже не совсем белый. Тогда-то и мазнула вскользь камера оператора по одному из людей в камуфляже. Я узнал его. И по лицу интеллигентного человека понял, что время щадящих эпитетов прошло́.
Мы со Всеславом слушали хрипевшего деда, понимая очень остро: у нас ситуация. И от того, чтобы превратиться в шандец, её отделяли считанные дни.
Про делегацию сельджуков прознали ромеи и папские церковники. Первые трижды пытались уничтожить посольство по пути на Русь. Погибли две группы тюрков и персов, работавшие по отвлекающему варианту. Вторые кинулись договариваться с Генрихом и фризами, справедливо полагая, что после уничтожения Византии дикие русы и ещё более дикие сельджуки пойдут дальше. Поэтому их нужно срочно остановить, и сделать это лучше всего тогда, когда Русь увязнет в войне с ромеями.
Персидские посланники были встречены и чудом отбиты у нападавших Байгаровыми и нашими пограничниками. Потери были и у нас. Из важного Ставр выделил два основных момента. Возглавлял посольство Малик-шах Абуль-Фатх Джалал ад-Дин Мелик-шах ибн Алп-Арслан. Старший сын и наследник Смелого Льва. А после того, как по нападавшим отработали стрелки́ зарядами громовика, среди трофеев и дымившейся бойни на снегу Байгаровы добыли три пары железных клыков. Тех самых лихозубовых брекетов.
— Где моя жена и дети, Ставр?
Скажи кто-то нам со Всеславом раньше, что мы увидим когда-нибудь старого нетопыря испуганным — не поверили бы ни за что на свете. Сейчас же смотрели на деда, что явно ожидал смерти. Но боялся не её, виденной слишком близко не единожды. Он боялся того, что принятое им и Ставкой решение оказалось неверным.
Тоскливо вздохнул Гарасим, явно прощаясь со скандальным, но уже ставшим родным пассажиром. Клацнули клыки Рыси, у которого друг вопрос снял прямо с языка.
