Огни загорались у причалов и главных ворот густо, нарядно, торжественно. Но наш отряд с затушенными «фарами» летел в другую сторону. Встать на сходни на виду всего города, в кольце костров и факелов, было бы, конечно, красиво, впечатляюще и героически. Получить в это время стрелу в грудь или в глаз было бы не просто ожидаемо, а, пожалуй, неизбежно. Но этот вариант развития событий в планы наши не входил.
Каменная стена с распахнутыми у её подножья створками люка появилась неожиданно. Туда сходу нырнули Ти́товы и сам Рысь. Видимо, безногий успел как-то поведать о маршруте — Гнат и его парни действовали без секундных задержек, так, будто именно тут, в чужом городе, у незнакомого, впервые виденного подземелья тренировались несколько недель кряду. Мы с Варом бежали следом, слыша скрип великанских сапог Герасима за спиной. И едва скрылись в казематах, как позади защёлкали тети́вы самострелов.
На воздух выскочили в каком-то закутке торговой или базарной площади, заваленном всяким барахлом. Дома, в Полоцке, такие стёжки-дорожки тайные тоже водились. И, если прикинуть, то за вторым поворотом направо должен был показаться неприметный лючок в стене лабаза. А за ним — коридор до са́мого терема. Ну, то есть до дворца. Здесь строили местные зодчие, и больше из камня, чем из дерева.
Лючок нашёлся за третьим поворотом. И налево. Но это было не важно.
Важно было то, что вокруг творился ад.
Нетопыри неслись тенями, их не было видно ни во тьме подземелий, ни при свете факелов. Которые испуганно жались к стенам, пропуская сгустки мрака, мчавшиеся мимо.
Краем глаза удавалось выхватывать по пути картинки.
Группа наших и степняков прижала и добивала каких-то нарядных в углу. Искры летели из-под клинков, скрежетало железо. Нетопыри были не из тех, поединок с кем длился долго, с паузами и сменой позиций и тактик. Эти налетали и убивали. Чаще. Иногда умирали сами. Значит, эта мясорубка началась вот только что, пока мы неслись мимо.
Дымный хвост сорвался с Янова самострела куда-то наверх. Там бухнуло и оттуда прилетела чья-то рука с дымившимся в ней обломком лука. Степняцкого.
Рысь кричал сойкой, у́хал филином, стрекотал белкой. Одновременно с этим отмахиваясь мечом от стрел, которых я не видел. И стреляя в ответ, на бегу, не сбивая ни шага, ни крика, сразу же передавая «пустой» самострел бежавшим рядом своим. Принимая другой, заряженный.
Что-то мелькнуло внизу. И бежавший рядом боец Ти́това десятка рухнул, как подрубленный, ещё на лету вытягиваясь в струну. Я видел его глаза. Ещё живые на мёртвом уже лице. Я слышал, как скрипнули зубы Гната, сквозь которые он со свистом втянул воздух, будто стрела секанула не кого-то другого, а именно его. Всеслав издал точно такой же звук. Они оба одинаково болели за своих воев, и душой, и телом.
Крики, лязг мечей и редкие взрывы оставались позади. Там, где продолжали убивать друг друга люди. Живые и, кажется, даже мёртвые.
— Сюда, сюда, брат!
Воевода дёрнул за локоть великого князя, поворачивая на голос. Байгара мы узнали, даже не видя. Перед нами оказался коридор из степных и наших стрелков, что стояли кто в полный рост, кто на колене, и выцеливали крыши и окна вокруг. Между из спин мы пронеслись вихрем и влетели на невысокое крылечко. Чтобы осесть вдоль стен, когда тяжёлые створки дверей захлопнулись за одноглазым степным начальником разведки, вбежавшим последним.
— Девять? — глухо спросил Всеслав, как только сердце стало чуть меньше колотиться под горлом и в ушах.
— Дюжина. Это кого я своими глазами видел. Будет больше, — тем же голосом отозвался Рысь. Он раз за разом распрямлял пальцы правой руки, сильно, аж назад их выгибая, морщась. Свело, видимо.
— Семье каждого — по дому в Полоцке. Сыновей — к Кузьке, пусть учит, — князь говорил, будто бы для памяти. Хотя точно знал, что и без произнесения вслух клятву эту не забудет никогда. И никогда не оставит родню тех, кто ценой своих жизней сберёг его.
— Отдай мне Архимага, княже. Я его буду рубить мелко, и ему же самому́ скармливать. Он у меня свои же руки, ноги, уши, нос по семь раз съест, по кругу, — Всеслав редко видел друга злым настолько. Но у него на глазах и людей его так расстреливали впервые.
— В очередь встань. За мной будешь, — проговорил Чародей. И от звука наших с ним резонировавших голосов вздрогнули даже те, кто сдержался, услышав Рысьин шипящий рык. — А тризна будет богатая, братья. Мир никогда такой богатой тризны не видел, как та, которую мы справим по павшим нашим. И, чую, молиться он будет на всех языках о том, чтоб никто и никогда больше не вынуждал нас так праздновать.
И от этого зловещего пророчества в потёмках, среди замеревших выживших, через стенку от продолжавшей плясать снаружи смерти, шерсть на загривке поднялась, кажется, даже у меня.
В большой и богатый зал сперва ввалился Гарасим с нахохлившимся, как мокрый сыч, Ставром на груди. Следом за ними — Рысь, злой, как бешеная собака. И только потом мы со Всеславом. Спокойные, как смерть.
— Здравствуй, брат! Как добрались — не буду спрашивать, наверное, — встал из-за стола Шарукан и пошёл навстречу.
— Верно, брат Хару, не надо. Вы, думаю, коней вчера едва ли не до смерти загнали тоже не просто так, — отозвался великий князь, обнимая крепко великого хана.
— Страх смерти ни к лицу воинам. Но Великий Тенгри не даст мне соврать: она редко подбиралась настолько близко, — согласился он.
— Мне тоже очень это не понравилось. И я не хочу повторять. И почти уверен, что не придётся, — в голосе Чародея повеяло угрозой. — Но не будем нарушать приличий, брат.Ты прибыл раньше меня, будь гостеприимным хозяином. Знакомь с гостями.
И Всеслав пошёл к свободному креслу с высокой резной спинкой, стоявшему в центре стола с противоположной стороны, рядом с тем, с которого поднялся встречать его хан.
— Всё никак не могу привыкнуть к вашей русской широкой душе, — усмехнулся за его спиной Шарукан. — В какой город ни приедь — везде тебе рады, везде как друга и дорогого гостя встречают, как дома себя чувствуешь.
— На том стоим, друже, на том стоим. Для того и нужны союзники, чтоб у них в гостях себя как дома чувствовать. Расскажу попозже, как мне Свен два города аж подарил от щедрот, — улыбнулся и великий князь, оглядывая заинтересованные лица за столом.
Мы знали почти каждого. И старого Абу, что вошёл-таки в состав высокого посольства от сельджуков. И Михайло Воиславлевича с Петром Крешимиром, крёстными отцами и соправителями Югославии. С ними повезло примерно так же, как с наместниками Тьмутаракани: они оба прекрасно понимали важность, сложность и ответственность оставленных задач, расположения своих земель и своих ролей во Всеславовом плане-стратегии. План тот был рассказан автором вслух, объяснён и практически разжёван, князь русов предупредил, что играть втёмную не любит и не будет. И не обманул. Не обманули и эти двое, работая честно и самоотверженно. Знали мы и Георгия Войтеха с земель болгарских, с которых уже ушли ромеи, как и обещал Всеслав.
Не знали за столом только одного. Высокого и стройного парнишку лет пятнадцати-шестнадцати с красивыми тёмными глазами и чёрными густыми волосами. В богатой и непривычной одежде. Первенца Алп-Арсланова, Малик-Шаха. Но это обстоятельство вот-вот должно было исправиться.
— Я рад видеть в добром здравии своего друга и брата, великого князя Полоцкого и Всея Руси, Всеслава Брячиславича, — начал Шарукан торжественно. — Он, как и каждый из нас, прибыл сюда, рискуя жизнью и теряя верных воинов и друзей. Думаю, это может быть знаком того, что у нас есть по меньшей мере один общий враг. А вернее всего не один. Но Боги не позволили нам умереть по пути сюда. Возможно, то, что мы можем сделать сообща, зачем-то нужно Им. Я, Шарукан, известный также как Степной Волк, верю в это. Но к просьбе моего брата…
