Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я плавным, натренированным движением вызвал из Скрижали Руну-Предмет — усиленную термобарическую гранату и с силой швырнул её в самую гущу затормозившей толпы, не тратя драгоценных секунд. Критическое решение требовалось принимать здесь и сейчас. Смертоносный цилиндр, кувыркаясь, полетел в тесно сбитую мычащую массу, бесследно исчезнув между сдвинутыми краями ростовых щитов, а через мгновение внутри каменного зева грохнуло так мощно, что тугая волна раскалённого воздуха втиснула в мои лёгкие клубы пыли, невыносимый жар и тошнотворный сладковатый запах горелого мяса единым, сбивающим с ног кулаком. У меня совершенно не было ни времени, ни желания пялиться на кровавые результаты этого подрыва, поэтому я, повинуясь вбитым на рефлексы инстинктам, почти сразу же выхватил из поясной кобуры «Десницу», позволяя крупнокалиберному револьверу сухо рявкнуть у меня в руке со знакомой, даже успокаивающей отдачей, что моё предплечье компенсировало подброс ствола совершенно самостоятельно. Огромный передовой ург, уже успевший кое-как выровнять свой закопчённый щит и явно собиравшийся с размаху разрубить кого-то, после попадания пули мгновенно сложился пополам и опрокинулся на спину, будто невидимый кукловод разом выдернул из него хребет. По его бьющемуся в конвульсиях телу упрямо лезли всё новые и новые штурмовики, но деваться им в этой каменной кишке было уже абсолютно некуда, потому что осыпающиеся отвесные стены, груды трупов их товарищей, непрерывно давящие в спину задние ряды, наши баррикады и заливающие пролом сталь и огонь превратили этот участок в идеальную смертельную воронку, где их подавляющее численное превосходство перестало быть спасительным даром и превратилось в окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Я извлёк гильзы из опустевшего барабана револьвера и почти без паузы применил последовательно две Руны. Огненный Пилум растянутый на максимальную площадь накрыл наступавших, а Ледная Звезда проделала в напирающей колонне, покрытую инеем просеку. После я перехватил висящую на тактическом ремне плазменную винтовку и, не тратя времени на долгое прицеливание, нажал на спуск, посылая в копошащуюся толпу узкий, ослепительно яркий огненный росчерк. Этот концентрированный луч жёстко прошил пространство пролома, мне самому пришлось на миг рефлекторно отвернуть лицо от обжигающего кожу жара, превратившего воздух в плазму. На такой минимальной дистанции, в давящей тесноте и висящей плотной пеленой каменной пыли, высокотехнологичное оружие работало, как предельно эффективный утилитарный инструмент, вроде промышленного резака, который просто вовремя дотащили на нужный участок фронта и теперь планомерно использовали по прямому назначению. Неотвратимый луч прошёлся по скученной, потерявшей управление массе на уровне груди, аккуратно срезая тех штурмовиков, кто уже почти сумел перевалиться через обломки на внутреннюю площадку, и там, где ещё секунду назад напирала монолитная, давящая своим весом живая стена, в одночасье осталась лишь дымящаяся, обугленная и истошно орущая каша из расплавленного металла и горящих заживо тел. Лишь один из прорвавшихся ургов, опалённый до полной неузнаваемости и лишившийся половины лица, всё ещё слепо попытался сделать шаг вперёд в нашу сторону, будто на одном только животном упрямстве можно было перешагнуть через температуру плазмы, но его ноги немедленно подкосились, и он мешком повалился лицом прямо в окровавленный щебень, доказывая, что в такой безжалостной механической мясорубке даже самая несгибаемая звериная воля иногда с размаху натыкается на свой физический предел.

Не прекращая вести огонь, я краем глаза постоянно, с болезненным напряжением считывал общее поле боя, прекрасно понимая, что в такой неконтролируемой свалке упустить тот самый неуловимый момент, когда что-то начинает идти не по плану, означает мгновенно потерять вообще всё. Мой взгляд скользил по линии соприкосновения, автоматически фиксируя, где именно бойцы «Роты» держат натиск уверенно и хладнокровно, а где они уже начинают опасно вязнуть в ближнем бою и срочно нуждаются во фланговой поддержке, где гвардейцы Джарн намертво упёрлись в груду обломков и не могут физически продавить лезущего на них врага, а где они, наоборот, на волне горячки слишком далеко рванули вперёд, отрываясь от соседей и рискуя попасть под фланговый сминающий напор. Я видел, как особо проворные урги пытаются просочиться не через заваленный трупами центральный разрыв, а по ещё более крутому, осыпающемуся боковому склону, вгрызаясь когтями в камень и тяжело подтягивая друг друга на уцелевших щитах, и замечал, как кто-то из наших ополченцев уже тяжело осел на задницу, контуженный близким разрывом, ослеплённый пылью и парализованный животным страхом, понимая, что его сейчас нужно либо рывком поднимать на ноги, либо хладнокровно перешагивать, пока он сам не превратился в неподвижную часть этой растущей кровавой кучи. Городской бой в таких узких, зажатых стенами местах никогда не бывает красивым или возвышенным, он всегда остаётся предельно тесным, удушливо грязным и физиологически конкретным, сводясь к очень простым истинам. Тебя бьют изо всех сил все чем могут, ты бьёшь в ответ, кто-то совсем рядом истошно орёт на одной высокой ноте или уже захлёбывается собственной кровью, или уже мёртвый цепляется за сапоги и мешает ещё живым перемещаться.

Сквозь грохот выстрелов я слышал, как Витор безостановочно гонит своих бойцов вперёд короткими, рублеными, как удары топора, командами, не тратя ни грамма драгоценного дыхания, ни доли секунды на лишние эмоциональные интонации или ободряющие речи. В этом дымящемся проломе он, казалось, прямо на ходу заново перековывал нашу «Красную Роту» под безжалостные реалии контактного городского боя, силой своего авторитета заставляя людей непрерывно двигаться, уклоняться от выпадов, резать плоть, снова смещаться с линии атаки и не позволяя поиски личной доблести, которая здесь была абсолютно неуместна. Даже холёные гвардейцы Джарн, которые в первые секунды штурма явно до смерти испугались самой нашей идеи добровольно впустить такую огромную массу дикарей внутрь периметра и, наверное, уже успели мысленно попрощаться с собственными жизнями, спустя какие-то полминуты ожесточённой рубки резали врага ничуть не хуже самых матёрых, насквозь прожжённых наёмников, просто потому, что иного выбора им никто не предоставил, а голый инстинкт самосохранения, щедро подкреплённый убедительным примером работающих рядом соседей, в очередной раз оказался самым доходчивым и эффективным учителем.

499

Внезапно один из самых крупных ургов всё-таки сумел прорваться сквозь наш заслон значительно глубже остальных и с разбегу наскочил прямо на меня, занося окровавленный тесак для рубящего удара. В его расширенных, налитых кровью глазах плескалось совершенно тупое, почти религиозно-счастливое бешенство вырвавшейся из клетки твари, которая после долгих мытарств наконец-то дорвалась до живой, пульсирующей цели и уже предвкушающе считает свою законную долю пролитой крови. Я чётко понимал, что выстрелить ещё раз из револьвера или вскинуть висящую на ремне винтовку банально не успеваю, поэтому, повинуясь наработанному рефлексу, просто текуче шагнул в сторону, впритирку пропуская его сокрушительный удар мимо себя, и одновременно с этим движением с силой всадил свой иллиумовый клинок ему под плечо, целясь ровно в уязвимое место, где грубая пластинчатая броня расходилась на стыке, оставляя узкую, не прикрытую металлом щель. Взвыв от боли, ург конвульсивно дёрнулся всем своим грузным телом, болезненно зацепил меня жёстким щитком локтя, и в эту секунду мы оба предсказуемо поскользнулись на покрывшемся кашей из щебня и крови уклоне, так что я на какой-то жуткий, растянувшийся миг почувствовал, как мой правый сапог предательски уходит вниз по мокрому камню, грозя опрокинуть меня на спину. В следующий же момент оседающего врага мощным толчком сзади смёл кто-то из подоспевших бойцов Витора, и я, восстановив баланс, уже совершенно не думал о поверженном угре.