— Не весь, — охотно продолжил, — только северная часть. Южное и восточное крыло почти целые. Над южным даже купол сохранился.
Дворец хан хотел строить на манер катайских — с просторными залами, колоннами и переходами, только крыша ему нравилась не чешуйчато-скатная, а как в славских храмах — куполами-луковками. Когда Аяз спросил, почему именно так, Таман, хохоча, заявил, что эти крыши ему напоминают по форме женскую грудь, а если башню сделать узкой и высокой — то мужской орган. Сын было здорово рассердился на подобное отношение к архитектуре, но потом не выдержал и рассмеялся вместе с отцом. Теперь он не мог спокойно смотреть на ханский дворец. Тем не менее, первое, хоть и пострадавшее от пожара, здание дворца на роль больницы подходило идеально, и местоположение у него было самое выгодное — в центре города, на пересечении центральной и портовой улиц, к тому же на месте северного крыла Аяз хотел бы сделать небольшой сад, а с юга была большая площадь.
Нет, ему не нужен был совет жены. Молодой человек уже все решил. Просто… пришла пора выползать из супружеской спальни. Аяз заскучал. Единственное, что его смущало, так это то, что обустройством больницы он хотел заняться лично, а значит, будет много времени проводить на стройке.
— Больница нужна, Аяз, — мягко говорила Виктория, с улыбкой глядя на него. — И лучше перестроить имеющееся здание, чем строить заново. Ты все прекрасно придумал. Я так горжусь тобой.
Он улыбнулся и даже чуть покраснел, как мальчишка, потому что жена не часто баловала его похвалой, даже частенько по-прежнему называла его степной собакой, если сердилась.
Поужинали молодые в уютном молчании, предвкушая ночь, полную любви, наслаждаясь каждым мигом, проведенным вместе. Думал ли степняк, мечтал ли о таком чувстве? Нет, он всегда боялся быть беспомощным перед женщиной, быть слабым и зависимым. Не хотел надевать сапоги отца. Но сейчас он познал простую истину: любимая делает его только сильнее. Рядом с ней ему по плечу решение всех проблем и любая работа.
Ночь над Ур-Тааром была темна и звездна. Аяз бросил на крышу несколько покрывал, вынес кучу подушек и вытащил жену туда. Ему казалось, что нет ничего прекраснее, чем под открытым небом любить неустанно друг друга.
Он хотел свою супругу постоянно. От одного только взгляда на нее кружилась голова. Забавно, никогда раньше он не испытывал столь острой потребности в женщине, в одной единственной женщине. Когда осознал, что простой интерес к хорошенькой попутчице превратился в нестерпимое желание? Кажется, в тот день, когда увидел ее в коридоре гостиницы: в тонкой сорочке, предательски обрисовывающей контуры ее гибкого тела, с волосами почти до колен и огромными испуганными глазами. От девичьего взгляда, скользнувшего по его телу к полурасстегнутым штанам, его тогда повело, как никогда в жизни, и животная похоть обрушилась на него горячей волной. Он боялся, что она заметит его острое возбуждение, испугается, оттолкнет и в то же время тайно, самому себе не признаваясь, хотел, чтобы она догадалась.
Но Вики действительно была совершенно неискушенной, и он, захлопнув дверь, только в своем воображении кусал ее податливые губы, комкал и рвал эту белую рубашку, целовал ее живот и запускал руки в пышные волосы. Он тогда был один в комнате, собственные фантазии сводили его с ума, и обхватывая ладонью напряженный до боли ствол, вместо своего сбившегося дыхания Аяз слышал ее жалобные стоны. Это было почти смешно.
Вдовушка на одной из стоянок практически напрямую предложила ему себя, но степняку в ту ночь даже в голову не пришло воспользоваться ее телом для разрядки. Ему нужна была только эта девочка с мягкими губами и ледяными глазами. Она совсем не видела в нем мужчину, обращая на студента внимания не больше, чем на торговца, а он всё ерзал на сидении и не мог найти удобную позу, радуясь лишь тому, что длинный жилет скрывает его совершенно неуместное возбуждение.
Ничего не изменилось. Рядом с ней он по-прежнему чувствовал себя похотливым подростком, заводившимся от одного вида полоски кожи на животе, когда она откидывалась на подушки.
Он заставлял себя сдерживаться, напоминая, что она очень молода, что беременна, что еще не привыкла к его стране, совершенно не задумываясь о том, что степных девочек выдают замуж в четырнадцать, а его собственная мать в возрасте Виктории уже имела двоих детей.
Жена казалась ему совсем девчонкой, вот только эта девочка сейчас прижималась к нему полуобнаженной грудью и запускала руки ему под рубашку и теребила завязки его шальваров.
Аяз лежал на подушках, раскинув руки. Ему не хотелось шевелиться, особенно ощущая, как нежные пальчики скользят по его животу, задирая рубашку. Очень любопытно, как далеко зайдет его временами очень робкая женушка. Наблюдать за ней сквозь ресницы было особым удовольствием. Она кусала губы, краснела и то с явным интересом опускала глаза на топорщившуюся ткань шальвар, то бросала смущенные взгляды на его лицо, не в силах понять, чудится ли ей влажный блеск его узких глаз, или он действительно задремал. Виктория не догадывалась, что Аяз видел в темноте гораздо лучше, чем она.
Они женаты... сколько времени уже? А Виктория даже ни разу не видела близко член собственного мужа. Трогала, гладила — но в темноте. Только на ощупь знала. Видя, что супруг неподвижен, девушка осторожно потянула за завязки. Узел мгновенно развязался, словно только и ждал ее пальцев. Она скользила ладонью под тканью его сорочки — сначала ощущая бешено колотящееся сердце мужчины (нет, он точно не спал, но пока лежит неподвижно — можно считать, что спит), потом напряженные и подрагивающие мышцы его живота, а потом осторожно забираясь пальчиками под пояс штанов и натыкаясь на горячее и упругое. Она не видела в темноте, как Аяз сжал в кулаках подушки, стараясь не шевелиться и боясь даже дышать.
Его возбуждение упруго пульсировало в ладони, звало и манило. Бросив очередной взгляд на мужа (не смотрит ли?), Вики осторожно потянула вниз его шальвары, выпуская... это. Дотрагиваться до него пальцами, ощупывать, гладить, исследовать и разглядывать со всех сторон было приятно, а тяжелое дыхание в темноте убеждало, что приятно не ей одной.
Ночь была прохладной, но Аяза бросало в жар от прикосновений ее руки, а когда Виктория вдруг приподнялась и потянулась к его паху губами, его вовсе как кипятком обдало.
— Не надо, — простонал он.
— Это делать нельзя? — деловито уточнила осмелевшая вдруг жена.
— Ну... можно.
— Тебе будет неприятно?
— Я боюсь, что тебе будет неприятно.
— Вот когда будет, тогда я сразу скажу, — отрезала супруга, вызывая своей категоричностью улыбку.
На самом деле Вики знала, что делать — Стефа когда-то посвятила ее в тонкости некоторых любовных забав. Стефа вообще была очень просвещенной девицей. Конечно, она росла при дворе, а не в горном замке, но такие знания для четырнадцатилетней девочки все же были излишними. Впрочем, сейчас Виктория была кузине очень благодарна.
Стефа говорила, что мужчины это любят. Аяз — мужчина. Вывод напрашивался сам собой.
Вики очень нравилось тело ее мужа — гладкое, твердое, поджарое. Достоинство его тоже восхищало — нежно-бархатистое и в то же время твердое как камень. Бесов степняк — надо же ему было уродиться таким совершенством!
Девушка осторожно прикоснулась к члену губами, лизнула головку, а потом слегка прикусила и провела по нему зубами. Аяз дернулся всем телом.
— Я что-то не так делаю? — встревоженно спросила жена.
— Всё хорошо, — с трудом выдавил он, надеясь, что она не станет сжимать зубы сильнее.
Было страшно и немного больно, но все равно сногсшибательно. Сам факт того, что рядом с ним была его Виктория, что она такая смелая, что она ласкает его сама, по своей воле, сводил с ума. Он бы не попросил… Но очень хотел и не раз мечтал. Самое главное, не напугать ее сейчас.
Она все-таки сжала зубы! Аяз фырнул, жмурясь, и осторожно прошептал:
— Вики, милая... а можно все же чуть нежнее?
