Меня проблемы брата не затрагивали. Король на содержание флота денег не жалел. На жизнь мне хватало. Даже, как уже говорил, прикупил небольшой домишко недалеко от порта и нанял пожилую женщину для присмотра за ним, когда я в плавании, и стряпни и уборки с постирушками, когда я на берегу. Как-то вечером, возвращаясь с верфи, где ремонтировалась моя «Ласточка», я наткнулся на двух бродяг, которые, даже ночи не дождавшись, в кривом переулке грабили юную девушку, почти ребёнка. Я скромно поинтересовался у них, как пройти к церкви Святого Варфоломея. Конечно, те меня послали, но в другом направлении. Я с ними не согласился и попросил уточнить маршрут. Дальше всё было просто. Оба устало привалились к стене, а я проводил девушку до её дома. И влюбился! Серенады под окнами не пел ввиду полного отсутствия музыкального слуха и незнания текста. Но мы иногда встречались и гуляли по городу. Я узнал, что Валентина, так звали мою любимую, дочь марана, крещёного еврея, имеющего скромную ювелирную мастерскую и небогатую клиентуру. Меня это не смущало. Решили повенчаться осенью, когда я вернусь из плавания. Но ничего у нас не получилось.
В Кадис ворвалась английская эскадра под командованием адмирала Дрейка. Он уничтожил находившиеся там испанские суда, собранные королевским указом для похода на Англию. Сильные повреждения получила и моя бригантина, моя «Ласточка»! А я – тяжёлые ранения: перелом левой ноги и ожог головы и спины. С тех пор я и ношу этот платок. Волос лишился полностью, кожа на голове была в чудовищном состоянии. Как я выжил – не знаю, но моя Валентина была со мной, мыла, кормила, мазала ожоги какой-то мазью, развлекала своим щебетанием. В живых из всего моего экипажа остался я и восемь матросов, тоже израненных в разной степени. Они вытащили меня из-под горящих обломков, принесли в мой дом и остались, так как идти им было некуда, а некоторые и не могли из-за ран. Кухарка готовила нам еду, Валентина присматривала и помогала изредка приходящему медикусу. Так мы все, кроме Валентины, конечно, и жили в моём доме. Пока шло наше лечение, Испания приступила к снаряжению ещё одной огромной эскадры. Но флот собирали уже в Лиссабоне. Об этом нам рассказала Валентина. Матросы мечтали поскорее выздороветь и отомстить английским собакам за наши корабли.
А потом Валентина не пришла. Я ждал её день, два, три, на четвёртый послал Пепе, боцмана, на разведку. Вести, им принесённые, повергли меня в ужас! Дом, в котором жила семья Толедано, был разграблен, а они сами исчезли. По словам одних, их арестовала Святая инквизиция за иудейские моления и чтение Талмуда. По словам других – они успели бежать, бросив всё своё имущество. А донос на них написал сын лавочника, тощий прыщавый юнец, которому, по словам третьих, клятая иудейка, так её растак, посмела отказать! Я ещё не мог самостоятельно ходить, меня мучили чудовищные боли. И я ничего не мог предпринять для поиска любимой. Пепе опять сходил на разведку и узнал, что доносчик свои тридцать сребреников не получил. Это значило, что Валентину с отцом ещё не поймали, потому вознаграждение не могло быть выплачено. Беглецов не нашли, и это радовало! Видимо, инквизиторы не хотели делиться с иезуитами. У тех служба сыска была поставлена очень хорошо, и скрыться от неё практически никому не удавалось.
Время шло, мои раны постепенно затягивались. Но душевная продолжала кровоточить. Мои матросы, кроме Пепе, выздоровели и были отправлены в другие экипажи. У Пепе сломанные рёбра долго не срастались и к несению службы он, как и я, был ещё не годен. В конце июня 1588 года до нас дошли вести, что Испания закончила снаряжать огромную эскадру и та, получив название «Непобедимая армада», отплыла от Ла-Коруньи к берегам Англии. Мы с нетерпением ждали вестей и дождались. Королевское предприятие закончилось катастрофой. «Непобедимая армада» погибла. Это был страшный удар. У Испании не осталось боеспособного флота, её морское могущество было подорвано. Все поняли, что теперь англичане совсем обнаглеют.
Прошло полгода, и я снова мог встать на квартердеке. Но кораблей было меньше, чем капитанов. От Валентины вестей небыло, где её искать я даже не представлял. Деньги почти закончились. В целях экономии Адмиралтейство провело сокращение личного состава, и мы с Пепе остались на берегу, получив небольшое выходное пособие. Мне с большим трудом удалось наняться капитаном на каравеллу, небольшое трёхмачтовое торговое судно. Верный Пепе был со мной. До конца навигации успел сделать всего один рейс, хозяину каравеллы подвернулся, как он думал, выгодный фрахт на Канарские острова. Быстро погрузили бочки с вином и оливковым маслом, это и был наш груз, и вышли в осеннее море. Только обещанная приличная сумма денег за доставку и полное их отсутствие в карманах подвигло меня на этот тяжелейший рейс. До островов домчались быстро, но лавирование между ними добавило седины моим отсутствующим волосам. Обратный путь был ещё хуже. Мало того, что океан бурный и ветра противные, так ещё и груза в Испанию не было, шли пустыми, в балласте. Каравеллу швыряло с волны на волну как щепку. Но всё-таки мы уцелели и дошли до дома. Зима тянулась долго, нудно и голодно, но и она закончилась. Хозяин нанял новую команду, в которой оказались и несколько знакомых мне по прежней службе моряков. А остальные – шваль портовая и необученная молодёжь.
Мы готовили судно к выходу в море. Однажды утром я шёл в порт. И удивлённо смотрел на горожан, спешащих куда-то к центральной площади. Остановив одного из них, я спросил, что произошло. И услышал:
– Евреев-еретиков к аутодафе приговорили, сейчас жечь будут!
Сердце тревожно сжалось. Я бросился следом за всеми. На площади было уже полно народа. А в её центре пылал костёр! Я схватил за плечо стоявшего рядом простолюдина и спросил, называли ли имена этих еретиков.
– Да, кабальеро, называли, – ответил он, не отрывая взгляда от костра. – Какие-то Толедано, мужчина и женщина.
Отпустив горожанина, которому я до боли сжал плечо, резко развернулся и быстро пошёл к своему дому. Поднялся в комнату и со стоном упал на кровать. Их всё же поймали и убили, потешая толпу! И я не мог ничего сделать. Моя любимая умерла в страшных муках, но любовь к ней осталась и взывала к отмщению. Ещё жив негодяй, из-за алчности и похоти которого погибли невинные люди, разрушилась моя жизнь. Одиночество, вот мой удел. С Испанией, жестокой и фанатичной, меня уже ни что не связывало. Я проклял её чудовищные законы и принял решение.
Вернувшись на каравеллу, я собрал нанятых на неё своих бывших матросов и сказал:
– Инквизиторы поймали и казнили мою Валентину. Вы помните её и её заботливые руки, что лечили ваши раны. Теперь она умерла. Я хочу покинуть эту жестокую страну и уплыть в Новый Свет. Там тоже много жестокости и несправедливости, но есть хотя бы возможность постоять за себя и своих близких и самому создать своё будущее. Пойдёте вы за мной или нет, решать вам. Я уйду в любом случае. Даже если буду один на палубе и без куска хлеба в трюме. Мне противно жить в стране, где убивают безвинных!
Матросы знали историю моей любви и, тяжко вздохнув, перекрестившись и прошептав молитву, приступили к обсуждению моего предложения.
– А как же хозяин каравеллы? – спросил Пепе. – Ведь если мы угоним его корабль, то будем обвинены в пиратстве и станем вне закона.
– За всё в ответе буду я один. Вы сможете сослаться на то, что я вас обманул. Это в случае неудачи. Но я знаю, что всё получится. Мы уйдём ночью, а хватятся нас только утром. И куда мы пошли – не известно.
– Хорошо, а как к этому отнесутся остальные матросы?
– Выйдем в море – спросим у них. Несогласным дадим лодку, и пускай гребут к берегу.
– Мы согласны, капитан, – за всех ответил Пепе, перед этим пристально посмотрев на каждого матроса и дождавшись их утвердительных знаков.
– Тогда слушай мою команду, – произнёс я. – Уходим завтра ночью. Мне напоследок необходимо будет уладить несколько дел. Завтра работаем как обычно. Никто ничего не должен заподозрить.
