Лёд был по-прежнему крепок. Ясно, что штабные буераки не летели впереди всех сломя голову — головной дозор из самых остроглазых Ти́товых летел на пределе видимости. Если бы не наши чудо-светильнички, что время от времени моргали впереди, когда с них сдвигали защитные кожухи, можно было бы и заблудиться, пожалуй. Но не вышло. Зато удалось срезать прилично по заливу, не крутясь под самым берегом всё время.
То место, где в моём времени находилась Евпатория, пролетали, когда уже заметно светало. Да, Солнце не вышло ещё даже на треть, но менее красиво от этого вокруг не становилось. Хоть и не за красотой ехали, а на лицах бойцов нет-нет, да и проскакивало восхищение. Да, рассвет на море прекрасен, тут и говорить не о чем. Только не для ромеев, и не сегодня. Им это утро запомнится совершенно иначе. И говорить об этом начало́ ещё по ночной темноте алое зарево на западе. Хотя заревом его считали только мы со Всеславом. Остальные опасливо оглядывались, крестясь или шепча обережные наговоры, на то, как само Солнце, кажется, наладилось было вставать не с той стороны, впервые в жизни, впервые в истории. И было успокоились, когда привычно зарозовел край окоёма прямо по курсу. Но напряглись снова, разглядев над закатным берегом Русского моря чёрную дымную колонну, уходившую под самое Вечное Синее Небо. Я попробовал вспомнить формулу, по какой учил в школе физик определять расстояние до объекта. Там было что-то про кривизну земной поверхности и высоту над горизонтом. Вспомнил, наверное, неточно. Потому что получилось, что разглядеть за полтысячи верст хоть что-то можно было лишь в том случае, если это «что-то» высотой километров в пять-семь. Чистый морозный воздух и утренняя прозрачность надо льдом и морем позволяли, вроде бы, верить глазам без опаски: да, ночью там еле различалось зарево, отражавшееся, наверное, в облаках. А сейчас виден дым. Но умом понимать всё равно было тяжко. Это чего ж там так бабахнуло-то, что и здесь видно? Хоть бы живыми вернулись парни, обороните, Боги! Но думать об этом мы со Всеславом друг другу не позволяли. Некогда отвлекать Их. Да и самим есть, чем заняться.
Херсонес — красивый город. Величественный и монументальный дворец стратига с потрясающим, наверняка, видом на море. Могучие скалы, с которых пристально смотрели на воду дозорные башни. Храмы, базилики, здания старинной, римской ещё, постройки. Огромный порт, больше, чем наш в Олешье. Да, пожалуй, наш и в Киеве, на Почайне, поскромнее был. Одних военных кораблей, дромонов этих, на берегу стоявших по зимнему времени, десятка два. Здоровенные, заразы. Красивый город Херсонес. Был.
Флажки на мачтах взметнулись ввысь, и буераки, не сбавляя хода, разошлись широким серпом, как будто месяц упал с небес и катился теперь по льду ко спавшему городу. Думать о том, растущим был тот месяц, или убывающим, нам с князем было некогда. Он успел только отметить, что на волчью пасть наше продвижение тоже было похоже. Я согласился. Месяцем так точно не укусить было, как мы укусили.
По знаку флажков взмыли ввысь, в прозрачно-лазоревую чистоту зимнего неба, три дымных хвоста, различимых едва-едва. А вот облака чёрного дыма, с грохотом распахнувшие над спавшим Херсонесом жуткие мрачные крылья, видны были вполне отчётливо. И нам здесь, и им там. Причём, «им там», это не только просыпавшимся в ужасе ромеям. Но и тем, кто ждал этих знаков вторые сутки.
Прокляв в очередной раз отсутствие привычных часов, я покосился было на левое запястье. И, разумеется, не обнаружил ни их, ни его. Боевую рукавицу и кольчужный рукав Всеславовы увидел, а вот зелёного циферблата и прямоугольных стрелок — нет. И «отошёл» на всякий случай подальше, опасаясь помешать великому князю. То, что должно было начаться через десять дюжин ударов сердца, две минуты по-нашему, было вообще не по моему профилю. Как и то, что должно было остаться после. Хоть и было у меня после Кабула опубликовано несколько научных работ по минно-взрывной травме.
Наше правое крыло уже скрежетало стопорами, вгрызаясь в лёд. На высоких стенах начиналось движение и слышались первые крики. В них было больше недоумения, чем ужаса. Длились они недолго.
Загрохотало оттуда, сверху, из-за городских стен. И на наших глазах осе́ли в облаках пыли две башни справа и слева, скрыв в поднявшихся серых тучах подходы и подступы к ним. Ещё два похожих пыльных столба были видны глубже, ближе к центру города или даже к восточной его части — нам отсюда было не разобрать. Но ориентирами они были великолепными, захочешь — не промажешь. По отмашке Тита склонились за трубами «змеев горынычей» нетопыри с зажигалками. Все остальные распахнули рты, будто в беззвучном крике, и зажали ладонями уши. Когда артиллерия отрабатывает у тебя прямо из-за спины, удовольствия в этом нет никакого.
Вой и свист, вполне привычный нашим, для персидских гостей стал очередным сюрпризом. Я видел, как в самом начале обстрела Ти́товы своими руками прижимали ладони Львёнка и его охранников к ушам. Сын султана и его грозные слуги не были похожи на тех, кто мог самостоятельно сделать хоть что-то. Рты, правда, открыть смогли.
Обстрел закончился внезапно, будто кто-то звук выключил у телевизора или радио. Дымных столбов над городом теперь было значительно, очень значительно больше. А вот построек, видимых с нашей точки за крепостными стенами, наоборот меньше.
Из-под городской стены слева, чуть дальше пропавшей уже башни, внезапно хлынули на берег потоки воды, сверху вниз по склону, какой-то грязной, желтоватой, что ли.
— Ра-а-ано нынче. Мы да-а-аже вы-ы-ыть не начина-а-али, — с привычной невозмутимостью протянул Ян Стрелок. И лишь по сильному акценту было понятно, что он удивлён не меньше прочих.
— Что творят, бесы! — охнул вдруг Тит. И мы с князем присмотрелись к пыли и дыму, клубившимся ещё где-то в районе городских ворот.
Из облака один за другим вылетали фигуры в белых накидках, делавших их хоть немного различимыми на фоне дыма и камня, но совершенно сливавшихся со снегом вокруг. На лыжах. Кто, где и когда учил их такому — было неясно. Видимо, учила сама жизнь, а точнее тяга к ней и острое желание с ней не расставаться, и прямо сейчас. Фигурки скользили вниз по склону съёжившись, в глубоком приседе, и даже смотреть на них было страшно. Такие виражи на такой скорости — работа для профессионалов высочайшего уровня. Про такую подготовку нетопырей ни я, ни Всеслав ничего не знали.
— Прикрыть огнём! — рявкнул Чародей, выдернув, кажется, фразу из моей памяти, из какого-то старого военного фильма.
Десяток буеров по взмаху Тита рванул вперёд. С него уже щёлкали тетивы Яновых. Не часто, но в них сомнения не было ни малейшего. Это мы со Всеславом могли ни черта не различать в клубах дыма и оседаашей пыли. Латгалы стрел и болтов зря не тратили никогда. Со всей уверенностью можно было утверждать, что каждый чёрный хвостовик сейчас торчал из грека. С вероятностью процентов девяносто пять — из мёртвого.
Саночки почти подлетели к началу уклона, где берег уходил наверх, когда Тит гаркнул:
— Выстрел!
На этот раз зажать уши, пригнуться и разинуть рты у всех вышло вполне синхронно. И воздух снова разорвал надсадный вой. А на стене и сразу за ней загрохотало.
Через борта в буераки закинули двоих, за кем тянулись заметные кровавые следы ещё по склону. Остальным швырнули верёвки с петлями и развернулись одновременно, почти не потеряв скорости. Над дальними саночками, грузившими раненого, взвился жёлтый флажок.
— Тит, дорогу дальнему борту! Вар, набор! Готовимся к отходу! — отрывисто скомандовал Всеслав. Или я. Некогда было разбираться.
Перекидывали «трёхсотого» с умом, осторожно, держа за четыре угла шкуру, которая могла быть по необходимости подстилкой, по́логом или мешком для сбора трофеев. Или носилками, как сейчас. И снизу с неё капало. Наш штабной буерак уже ощутимо дрожал — парус был развёрнут, и на месте нас держали только железные клыки стопоров.
