— Что было дальше? — тихо спросил Роман. Склир вздрогнул.
— Сперва па́ли башни, южная и западная. Следом за ними — восточная. И дворец, мой дворец… А потом за стенами взвыли тысячи демонов! Я сам, сам видел дымные столбы до небес за парусами! И тогда…
Он закрыл глаза. Голос его прерывался и дрожал.
— Тогда грянул гром. Господи Иисусе, такого грома я не слышал никогда. Ему конца не было. Как будто само небо раскололось. Как будто Бог ударил молнией. Не наш, Всемилостивый и Всеблагой, а их, дикий и страшный, старый, кровожадный, как и они сами. Огонь, дым, камни летели во все стороны. Люди… люди разлетались на куски. Дома, храмы, древние, вечные постройки рушились, как песчаные за́мки.
Зал ахнул. Кто-то перекрестился.
— Это был греческий огонь? — спросил Никифор…
— Нет! — Склир открыл глаза, посмотрел на доместика. — Нет, это было не то. Греческий огонь горит, его нельзя затушить водой. Но он не взрывается. А это… это было как гнев Божий. Как конец света. Земля дрожала. Стены падали. Люди кричали, бежали, горели, пылали на бегу…
Он сглотнул, продолжая:
— Каждый раз — взрыв, огонь, смерть. И вой, будто сам Сатана и все его бесы разом посыпались с небес. Базилика, где крестили русского князя Владимира… — он посмотрел на епископов, — она рухнула. Купол упал, стены развалились. Триумфальная колонна императора Траяна, что стояла тысячу лет, — разлетелась в куски. Дворец стратига, мой дом… — голос его вновь сорвался, — моя жена была там.
Он замолчал. В зале стояла мертвая тишина.
— Оставшиеся в живых пробовали стрелять, — продолжал Склир глухо. — Когда город уже горел. Из разломов стен выскакивали какие-то белые фигуры, будто отлетали души убитых. И мчали вниз по склону быстрее, чем под силу живым. Мы стреляли, мы даже попали в одного или двоих. Мы поняли, что их можно ранить или даже убить! Но нас оставалось меньше сотни, государь. Мы не могли их преследовать. Всё равно не смогли бы догнать — эти сани или лодки… Часть из них подлетела под стены быстрее, чем можно натянуть тетиву! Они подхватили тех, белых, верёвками. Двоих, раненных, видимо, погрузили руками. Сорвались и умчали обратно в строй. И снова вой демонов и грохот… До них было далеко, стрелы не долетали. Наши. А их — долетали. Когда волчья стая улетела на северо-запад, нас осталось на стенах два десятка и ещё семеро, со мной вместе. Так не могут стрелять смертные, государь, это демоны, это были демоны…
— Корабли целы? — быстро спросил Роман.
Склир покачал головы.
— Наши дромоны разрывало пополам, когда небесное пламя падало на них. Там было двадцать три корабля. Теперь лишь чёрные пятна на выжженной земле. И в порту, и на берегу, и везде в городе. Греческий огонь… весь греческий огонь, что хранился на складах… — он посмотрел на императора, — он доделал то, что не доделали нападавшие.
— Предатели, — прошипел кто-то из сенаторов. — У них были лазутчики в городе, кто-то выдал им расположение складов!
— Не знаю, — Склир покачал головой. — Может быть. Но они уничтожили всё. Все запасы огня. Все корабли. Все укрепления. — Он выпрямился, посмотрел Роману в глаза. — Херсонеса больше нет, государь. Это не город. Это пепел. Руины. Могила.
Роман молчал. Лицо его было каменным.
— А Одессос? — спросил Вриенний. — Деултум? Ты сказал, что они тоже пали.
— Я встретил гонцов по дороге, — Склир кивнул. — Я и мои люди мчали без остановок. До Константинополя добрались семеро воинов.
— Остальные сбежали⁈ Трусливо бросили стратига? — выкрикнул с яростью, пряча за ней ужас, кто-то из сенаторов.
— Остальные перестали быть воинами в то утро. Они стали седыми стариками, седыми и безумными.
Он говорил так же глухо, не став даже искать глазами того, кто кричал из толпы, обвиняя его людей в трусости. Он смотрел на императора.
— Из Одессоса скакал центурион Феодор Цимисхий. Я обогнал его. Он говорил мне… то же самое. Взрывы, огонь, смерть. Город пал. Стратиг Одессоса Лев Торник погиб — его дворец рухнул, тел не нашли. Ни его, ни семьи, ни слуг. Флот уничтожен, все полсотни кораблей. Греческий огонь сожжен весь. Запасы взорвались так, что зарево на небе я сам видел той ночью, на утро после которой пал Херсонес. Они сделали это разом, государь! Одессос догорал, когда демоны вышли к нам.
— Это же невозможно! Там не меньше недели берегом! По воде быстрее, но, ты говоришь, у берегов лёд, их лодьям не пройти. Невозможно! — Никифор, наверное, и сам не ответил бы, кого он пытался уговорить признать обман, себя или стратига.
— Я видел очень много невозможного, доместик, — огрызнулся Константин, назвав военачальника по званию.
— А Деултум? — резко оборвал абсолютно лишнюю сейчас ссору император.
— Деултум… — Склир закрыл глаза. — Гонец, умирая, сказал только: «Деултума больше нет». Больше ничего. Город стёрт с лица земли. А ещё сказал: «Лабарумы, святые, легендарные знамёна империи со времён великого Рима, исчезли перед тем, как всё провалилось в Ад. Все, даже священная хоругвь самого́ Константина Великого, со знаком 'Этим победишь».
Зал взорвался. Сенаторы вскочили с мест, вопя, как чайки над пирсами, когда приходят лодки рыбаков. Епископы в голос молились, крестясь. Стратиги хватались за мечи, словно враг был здесь, в зале.
— Тишина! — рявкнул Роман, и голос его прозвучал, как удар меча по щиту или резкий щелчок кнута.
Зал затих. Но тишина была неполной, неспокойной, полной страха.
Роман повернулся к Склиру.
— Кто это был? Кто напал?
— Русские, государь. Войска Всеслава Полоцкого. На тех лодках или санях, на парусах были его знаки.
— Всеслав, — Роман произнес имя медленно, будто пытался разжевать. — Полоцкий князь. Варвар-Чародей.
— Варвар с оружием Богов, — прошептал кто-то из сенаторов.
Роман обернулся, посмотрел на говорившего. Это был старый Константин Лихуд, седобородый, с мудрыми глазами человека, пожившего ровно столько, чтобы перестать бояться смерти.
— Что ты сказал?
— Я сказал, государь, что это оружие Богов. — Лихуд встал, опираясь на посох. — Взрывы, которые рушат стены. Огонь, который сжигает города. Гром, от которого дрожит земля. Это не оружие людей. Это…
— Это порох, — произнёс другой голос.
Все обернулись. Говорил Михаил Пселл — философ, советник императоров, человек, который прочитал больше книг, чем все присутствующие вместе взятые. И написал сам, наверное, не меньше.
— Порох? — переспросил Роман.
— Мудрецы империи Сун называют это «огненным зельем», — Пселл подошел ближе, сложив руки за спиной. — Я читал о нем в трактате персидского алхимика Ар-Рази. Смесь серы, угля и селитры. При поджигании ярко вспыхивает, взрывается. Если сделать его много… очень много… и заключить в огромные бо́чки… возможно…
— Получится то, что мы видели, — закончил Склир. — Ад на земле. Только без бо́чек. Смерть и разрушения просто падали с неба.
— Откуда у Всеслава сунский порох? — спросил Иоанн Дука, кесарь, встав со своего места.
— Не знаю, — Пселл пожал плечами. — Может, через персов. Может, через степняков. Может, сам выдумал. Всеслав хитёр и удачлив. Говорят, он окружил себя учеными, алхимиками, механиками. Говорят, в Полоцке строят плавильни, где варят сталь лучше нашей. И делают оружие, какого мы не видели.
— Сказки, — фыркнул кто-то.
— Херсонес — не сказка, — жестко отрезал Роман. — Одессос и Деултум — не сказка. Три города уничтожены за один день. Один день! — Он обвел взглядом зал. — Это война, а не сказка.
— Государь! — вскочил молодой военачальник, родственник Иоанна Дуки. — Мы должны ответить! Собрать флот, армию, идти на Русь!
— Каким флотом? — спросил Роман тихо. — У нас было двадцать три корабля в Херсонесе. Пятьдесят в Одессосе. Тридцать два в Деултуме. Сто пять кораблей. Все уничтожены. Осталось… — он посмотрел на великого друнгария флота, адмирала Евстафия Кириака, — сколько?
