— Двенадцать дромонов в Константинополе, государь, — Кириак побледнел. — Пять в Фессалониках. Три в Трапезунде. Итого двадцать. Против тридцати русских саней с… с этим порохом.
— Самоубийство, — сказал Роман. — Мы пошлем двадцать кораблей против тех, кто на санях за одну ночь рушит города на расстоянии трёхсот двадцати миль один от другого⁈ Скажи мне, философ, как высоко должно быть пламя от пожара Одессоса, чтобы его смогли увидеть в Херсонесе?
Но Михаил Пселл промолчал. Может, и посчитал даже, но говорить не стал.
— А армия? — не унимался военачальник. — У нас сорок тысяч воинов!
— Тридцать тысяч на востоке, против сельджуков, — поправил Никифор. — Пять тысяч на западе. Пять тысяч здесь, в столице и Фракии. Если мы отзовем войска с востока — Алп-Арслан дойдет до Константинополя раньше, чем мы доберемся до Руси.
— Ловушка, — прошептал Иоанн Дука. — Мы в западне́.
Роман вернулся к трону, тяжело опустился на него. Впервые за десять лет правления почувствовав себя совсем старым.
— Склир, — сказал он, — ты видел… это оружие. Этот порох. Как с ним бороться?
Стратиг покачал головой.
— Не знаю, государь. Стены не помогают — взрывы рушат их. Стрелы не достигают цели, расположенной слишком далеко. Греческий огонь не годится по той же причине. Мы не успеем развернуть сифоны и направить их на врага. Да он и не подумает подходить на расстояние удара греческим огнём. Я… я не знаю.
— И никто не знает, — проговорил, будто думая вслух, Роман Диоген. — Потому что мы столкнулись с чем-то новым. С оружием, которого не бывало… С врагом, который бьёт не числом, а умом и невозможной мощью.
Он встал, подошел к окну. Внизу, за стенами дворца, лежал Константинополь — великий город, столица империи, сердце всего христианского мира. Сотни тысяч жителей. Тысячи церквей. Сотни дворцов. Вся мудрость, вся красота, вся сила Византии.
«И всё это может сгореть, — подумал Роман. — Как Херсонес. Как Одессос. Как Деултум. Один удар — и города нет».
— Государь, — тихо сказал Вриенний, подойдя к нему, — что мне делать?
Роман не ответил. Он смотрел на город и думал о том, что империя действительно умирает. Но уже не медленно, по-старчески, как казалось совсем недавно. Быстро. Стремительно. Как человек, которого ударили мечом или копьём в сердце. Он ещё стоит на ногах и даже держит оружие. Отказываясь понимать то, что уже мёртв.
Внизу, на площади перед дворцом, собиралась толпа. Весть о падении городов уже разнеслась. Люди кричали, плакали, молились. Кто-то требовал войны. Кто-то — мира. Кто-то просто кричал. От страха.
«Они еще не знают, — подумал Роман. — Не знают о том, что это только начало».
Феодора, вдова рыбака, стояла на площади перед Святой Софией и слушала, как монах читает весть о падении городов. Тот стоял на ступенях собора, держа в руках свиток, и пергамент дрожал, как и его голос.
— … и пришли корабли с севера, и на них было знамя белого волка, и было на кораблях оружие дьявольское, что рушило стены и жгло дома, и пал Херсонес, святой город, где крестился князь Владимир, и пал Одессос, и пал Деултум, и не осталось от них камня на камне…
Толпа стонала. Женщины плакали, мужчины сжимали кулаки. Феодора стояла молча, прижимая к груди трёхлетнюю дочь.
— Мама, — прошептала девочка, — почему все плачут?
— Тише, милая, — Феодора погладила дочь по голове. — Тише.
Рядом старик в рваном плаще крестился, бормоча молитву. С другой стороны то же самое повторял пекарь с измождённым лицом, державший за руку жену. Он был богат. Ещё совсем недавно. Теперь зерна не было.
— Это конец, — бормотал пекарь. — Конец. Господь покарал нас за грехи. Пришел Судный день.
— Не говори ерунды, — огрызнулась жена. — Какой Судный день? Это русские. Варвары. Они напали на наши города.
— Но как? — он посмотрел на нее безумными глазами. — Как они разрушили Херсонес? Я был там дважды! Там были несокрушимые стены, башни, сотни воинов!
— Они использовали оружие дьявола, — сказал старик, не прерывая молитвы. — Огонь и гром. Как при Содоме и Гоморре. Господь послал их покарать нас.
— Господь? — женщина фыркнула. — Это не Господь. Это князь Всеслав. Дикий колдун из Полоцка. Говорят, он знается с бесами и продал душу Сатане.
— Я слышал, — подал голос молодой ремесленник, стоявший позади, — что он владеет тайной пороха из империи Сун. Это не магия. Это… наука. Алхимия.
— Какая разница? — пекарь махнул рукой. — Магия, наука — всё одно. Он может разрушить любой город. Любую крепость. Даже…
Он не договорил, но все поняли и без слов. Даже Константинополь.
Толпа зашумела громче. Кто-то кричал, что нужно бежать. Кто-то требовал войны — собрать армию, флот, идти на Русь. Кто-то молился, прося Бога о защите.
Феодора прижала дочь крепче. Девочка заплакала.
— Мама, мне страшно.
— Не бойся, — прошептала Феодора, но сама дрожала. — Не бойся, милая. Мы в Константинополе, в сердце империи. Здесь безопасно. Здесь стены…
«Стены, — подумала она, — были и в Херсонесе. И в Одессосе. И что с того?»
Монах поднял руки.
— Братья и сестры! — голос его окреп. — Да, на нас обрушилась беда. Да, наши города пали. Но мы, мы — живы! Мы — здесь! И пока мы здесь, империя жива!
— Какая империя? — крикнул кто-то. — Империя, которая теряет город за городом?
— Империя, которая стояла тысячу лет! — монах повысил голос. — Которая пережила персов, арабов, хазар! Которая выстоит и теперь!
— Как? — женщина с младенцем заплакала. — Как мы выстоим против оружия самого дьявола?
Монах открыл рот, но не нашелся с ответом.
Тишина повисла над площадью — тяжелая, давящая. Её прерывал только детский плач.
Роман сидел у окна, глядя на темный город. Во многих окнах горели свечи — люди молились, не смыкая глаз. На улицах вышагивали воины — император удвоил стражу, опасаясь бунта. Константинополю, страдавшему от нехватки зерна, хлеба, хватило бы и меньшего повода для того, чтобы полыхнуть. Полыхнуть… Памятуя о судьбах трёх городов на севере, это слово казалось горьким на вкус, пахло дымом и кровью.
За спиной потрескивали едва слышно угли в жаровне. Рядом, за столом, сидел Никифор, изучая карты.
— Херсонес, Одессос, Деултум, — доместик ставил отметки. — Крупнейшие наши порты на противоположном побережье. Всеслав отрезал нас от севера.
— Не только, — сказал Роман, не оборачиваясь. — Он уничтожил наш флот. Уничтожил греческий огонь. Захватил лабарум Константина Великого. Разрушил базилику Владимира — чтобы показать: он не боится святынь. И что вера, святая христианская вера, принятая Ольгой и Владимиром, не помеха для него. Триумфальные колонны — чтобы показать: он не боится истории и в грош не ставит наши прошлые победы. Дворцы стратигов — чтобы показать: он не боится власти императоров и кесарей, и что от его оружия нет защиты.
— Он посылает знак, — понял Вриенний.
— Да. — Роман повернулся. — Знак мне. Всем нам. «Я могу уничтожить всё. Ваши города, ваши крепости, ваши святыни. Я могу стереть вас с лица земли. И вы ничего не сможете сделать».
— Мы можем…
— Что? — Роман встал, подошел к столу. — Что мы можем, Никифор? Воевать? Каким оружием? У него этот порох. У нас — копья, мечи и стрелы. Баллисты и камнемёты, думаю, тоже нам не помогут. У него какие-то не то лодки, не то сани, которые уничтожают крепости и соборы. У нас — дромоны, которые горят, как факелы, оставляя после себя лишь пятна сажи. И не подойдут к их берегу, скованному небывалыми льдами. Будто и вправду сами Старые Боги помогают дикарям.
Он сжал кулаки.
— Мы проиграли, Никифор. Проиграли войну, которая еще не началась. Потому что он не воюет с нами. Он убивает. Он карает нас. Как…
