Ведьма будет издеваться над ней.
— Ядвига Яровая охотно примет Олю на воспитание.
– Твоя избранница ненавидела ее! Почему ты думаешь, что я хочу испечь Оли?
Отомстит за твою измену.
– Я появился ниоткуда. Принес слишком много хлопот на твои плечи.
– Мне решать, что делать с собственными плечами. Что за погребальные разговоры? Вернешься оттуда жив-здоров и заберешь дочь.
Играется на ней.
Оля крепко спала. Северин вспомнил ранки, когда она с радостным визгом прибегала к постели, карабкалась между ними, и с довольной улыбкой держалась одной ладошкой Катриного плеча, а другой — его...
Кем она вырастет? Какой будет с виду? Какие неприятности испытывает?
От которых никто не защитит.
Какие радости ждут ее? Где поселится? Что получит?
Останься и засвидетельствуешь все!
Наверное, Катя сидела над тобой бессонными ночами. Так же размышляла над этими вопросами. Как каждая мама и каждый папа всматривается в лицо своего спящего ребенка и пытается прочитать в этом личике будущее...
Ее изуродуют и убьют! А ты не поможешь.
– Ты не запомнишь эти слова, – прошептал Северин.
— Не запомнишь нашего путешествия... Мое лицо, мой голос... Но это не страшно, ведь я люблю тебя. Твоя мама любит тебя. Лина, Максим, Ярема — хорошие люди, и мне повезло, что они будут заботиться о тебе. Это должны были сделать мы, твои родители, но... Но иногда жизнь складывается не так, как нам хотелось. Я должен сделать что-то важное... Надеюсь, ты поймешь мой поступок, когда повзрослеешь.
Посмотри на нее! Неужели ты готов бросить ее?
Он обнял Олю. Впитал ее тепло в последний раз.
— Будь счастлива, доченька.
Она почувствовала его объятия сквозь сон и улыбнулась. Он едва сдержал рыдания.
Остановись, Северин.
Положил завещание и бумаги Клименко на стол, придавил бутылкой бренди и вышел в сумерки.
Остановись!
На этот раз они встали на границы поля и деревьев. На грани ночи и утра. На грани миров.
— Я послала твое письмо Яреме.
– Спасибо, Лина.
Ведьма угрюмо наблюдала за его приготовлениями.
Она до сих пор любит тебя.
— Почему не разводишь костер?
Его телу больше не понадобится питательное тепло.
– Только время тратить. Скорее начну – скорее завершу.
Характерник разделся по пояс, проверил малахит в кармане, глотнул холодное зелье. За горизонтом просыпалось ленивое зимнее солнце.
— Почему ты, Северин? Я уже спрашивала десять лет назад, и спрашиваю снова.
Остановись.
Снег окрасило красным рассветом. Какой прекрасный мир, подумал Черновок. Ощутить его вполне можно только на грани жизни и смерти.
— «Такая наша тропа», не правда ли? – продолжила ведьма раздраженно. — Вы, сироманцы, прячетесь за этими словами при любом случае! Как будто никакого выбора не существует, и только фатум управляет вашими судьбами...
Характерник не слушал ее. Шепотал слова, которые когда-то изменили его жизнь, а теперь вели к его завершению.
Остановись, Северин.
– «Такая наша тропа»! Ненавижу эту поговорку! – вскричала Лина.
Он кончил заклятие и приблизился к ней. Внимательно изучил обескураженное лицо. Сказал:
– Я тоже.
Искренне улыбнулся подруге детства, ставшей его первой любовью. Посмотрел на ведьму, которая стала ему домом.
Теплый огонек в окне. Там спит его дочь, которую он никогда больше не увидит.
Не смей бросать ее на произвол судьбы!
– Спасибо за все.
Он поцеловал Лину в лоб.
Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!
— Будь счастлива вместе с Максимом.
Не успела ведьма понять его слов, как лезвие пронзило Севериново сердце.
***
Голос Зверя исчез вместе с морозными иглами. Снег таял между пальцами ног, вставших на теплую землю, твердую, как камни. Неужели Гаад надеется, будто из этого бесплодного праха может восстать что-нибудь живое?
Северин огляделся. То самое место, где он оказался в прошлый раз... Однако сейчас что-то отличалось — будто пустота что-то скрывала. Он интуитивно смахнул каплю крови с раны на груди, мазнул по векам, прошептал формулу и вместо очертаний родного мира...
Грандиозная композиция, начинавшаяся на земле совершенным хитросплетением множества геометрических форм и неизвестных знаков, росла причудливыми символами, мерцающими всеми оттенками красного, переплетались множеством необъятных ярусов вплоть до неба — словно дикий виноград, карабкающийся вверх стенами. Светящаяся диковинка охватывала полные тьмы обрыва, пересекала скалы, ее границы достигали так далеко, что нельзя разглядеть — будто Северин попал в центр гигантской клетки, полной странных птиц и летучих насекомых, нарисованных волшебной кистью. Завороженный, он протянул руку, и пальцы прошли сквозь текучую фигуру, напоминавшую восьмерку.
Чернововк огляделся. За ним, на локоть от земли, витала длинная фигура, лишенная одежды: молочно-белая кожа без родинки, пощечинки или волоска; мышцы едва очерчены; уши, нос, рот, половые органы, ногти отсутствуют; только глаза, на пустом лице кажущиеся огромными, слепят багровым... Огромная, жуткая скульптура, оставленная посреди работы.
— Вот какой ты с виду.
– Ты не способен увидеть моей истинной формы, человек.
- Жаль.
Северин вынул из кармана малахит и бросил Гааду. Тот не шелохнулся: камень остановил полет, не спеша приплыл под багровые глаза, замер. На мгновение характернику показалось, будто не камень вовсе, а живое переплетение мириад тоненьких нитей, которые пульсируют, разворачиваются и трепещут.
– Заплатили сердцем за сердце?
— Может, это дело? Каждая минута промедления подтачивает силу моей решимости.
Гаад тихонько засмеялся, но при этом не шелохнулся, не потревожил ни одну мышцу, не собрал кожу ни в одну морщинку. Но все равно Северин слышал его смех.
– Не спеши умереть.
Гаад уже был перед ним, и не успел Чернововк отшатнуться, как тонкий длинный палец, по меньшей мере, из шести фаланг коснулся его между глаз.
— Позволь кое-что показать.
Прикосновение походило на ледяной укол. Откуда-то взорвалось бревно карт с волчьими черепами, рассыпалось, завертелось, зашелестело, сложилось вместе в призрачную картину. Капля его крови сорвалась с груди, коснулась полотна и ожила: летала, чертила, рисовала красным по белому, и Северин, не в силах оторвать взгляд от ее стремительных движений, вдруг почувствовал, будто проваливается внутрь картины.
– Ты видишь не так, как было на самом деле, – раздался голос. — Ты видишь, чтобы понять, что произошло.
От красоты внутри все замирает: так прекрасен и прекрасен этот мир. В лазурном небе медленно танцуют светила: большое золотое и маленькое белое. Медленно кружат небосводом, дарят тепло, благодарное зело ловит щедрые поцелуи, изобилует, цветет, и легит разносит пышное благоухание вокруг. Воздух чистый и вкусный, способный поить. Ты дышишь полной грудью.
Кряжи гор. Полотна лесов. Плесо озера — большого, как океан. С высокой ложи в сердце старого города ты видишь все.
Впрочем, сегодня мало кто наслаждается погодой или радуется пейзажам. Взгляды всюду устремлены сюда, в большой каменный круг: наступил тот же день. Не каждому поколению везет свидетельствовать о смене эпох! Ты единственный знаешь, что на этот раз все будет по-другому, и не можешь дождаться начала.
Между лестниц журчат прозрачные ручейки. Башни, мостики, скульптуры, другие тонкие извилистые постройки, для которых нет человеческих слов, переполнены наблюдателями. До сих пор ты и представить не мог, как вас действительно много — и теперь пытаешься понять, каким образом Владычица смогла справляться со всеми.
От толп не разглядеть мерцающих перьев крыш, упругие мостики гнутся под тяжестью, хрустальные столбы посреди озера переполнены, даже все верхушки деревьев заняты. Высокие, хрупкие фигуры в пышных одеждах от головы до пяток, под которыми не разглядеть конечностей, ждут. их движения стремительны и грациозны — как скольжение по незримым нитям. Ветер забавляется длинными шарфами, пестреющими разнообразными узорами. Под разнообразными уборами, от островерхих колпаков до раздутых сфер, текут бахромы, прячущие лица под кружевами или нитями. Только глаза горят сквозь дымки яркими фонариками — красные, голубые, зеленые, сиреневые, оранжевые... Твой взгляд пылает багрянцем.
