— Я Виктория Оберлинг, жена Аяза Кимака, — наконец, представляется девушка, решив, что галлиец вызывает доверие. — И прошу вас, сделайте уже шаг в сторону. Вы стоите слишком близко, это неприлично. Мой супруг вас может за это поколотить.
— Поколотить? Меня? — неприятно удивился Гийом. — Но ведь он степняк?
— Самый настоящий, — улыбнулась девушка.
— Мелкий и косоглазый? Что он может сделать оборотню?
— А вы попробуйте, — поджала губы Вики, уязвленная таким описанием. — Будете удивлены. Всего хорошего, господин Оберлинг. Мне пора.
— Постойте, вы что, обиделись? Леди Оберлинг! Да куда вы?
Он догнал ее, ухватил за локоть. Виктория зашипела, вырвала руку и отскочила назад, сверкая глазами.
— Не смейте ко мне прикасаться, — выкрикнула она гневно. — Извольте соблюдать правила приличия той страны, где вы — всего лишь гость!
— Я понял, понял, — поднял руки ладонями вперед мужчина. — Ответьте мне лишь на один вопрос: вы, правда, здесь по доброй воле? Вас не похитили, не держат в рабстве?
— Я похожа на пленницу? — холодно спросила Вики. — Или вы считаете, что Максимилиан Оберлинг мог так просто оставить в рабстве свою дочь?
— Ах, вы дочь того самого Оберлинга? — понимающе кивнул Гийом. — Я с ним не знаком, он же затворник. Оберлинги — род очень многочисленный. Видите, даже в Степи можно найти родственницу. Вижу, вам неприятно моё общество. В любом случае, я здесь пробуду еще неделю. Если вам что— то понадобится, разыскать меня можно в "Пастухе и баране”.
Вики коротко кивнула и продолжила свой путь, уныло размышляя над тем, что дома Аяз непременно устроит сцену ревности. Куча народу видела, как она разговаривала с чужеземцем. Уж точно доложат, да еще и приукрасят. А ведь он действительно хотел помочь! Все-таки Оберлинги — чудесные люди.
Аяз был уже дома, когда она вернулась с кучей покупок. Он забрал Лилиану у соседки и теперь валялся с ней на полу.
— Опять сама всё тащила? — спросил он с укоризной. — Сколько раз тебе говорить — возьми служанку. Или меня подожди, я бы помог.
— Да я только за медом хотела, — хмыкнула Вики. — Но там помидоры красивые были, и масло хорошее, и зелень такая свежая, и еще из Славии рыбы привезли... сам понимаешь, не удержалась.
— Тебе помочь?
— Нет, я сама.
Она разложила купленные продукты — рыбу в ледник, овощи в деревянный ларь, мед на полку, зелень на стол, оттягивая разговор с мужем.
— Аяз!
— Да, любимая?
— А я Оберлинга на улице встретила, — призналась она, закусив губу в волнении.
— И что?
— Мы немного поговорили.
— Я знаю, — спокойно ответил муж, не отвлекаясь от дочери.
Он знал о своем собственническом характере, уже успел разозлиться и всё вызнать об этом незнакомце. Сейчас он успокоился и решил для себя, что жена никогда не давала ему повода сомневаться в ней, а, значит, и ревность свою на нее выплескивать смысла нет.
Тем более, сейчас у него действительно было существо, которое полностью его. Дочь он взял на руки самый первый, в нем кровь его и его шабаки, и нет никого в целом мире ее дороже.
— Может, встанешь уже с пола? — хмурясь, полюбопытствовала Виктория у мужа.
Зрелище это и умиляло, и злило одновременно. Вопреки ожиданиям, девушку вдруг разозлило, что муж не устроил сцену ревности, полностью поглощенный дочерью.
— Не встану, — невозмутимо отвечал Аяз. — Нам тут удобно, правда, мой суслик?
Он повернулся на живот, пристально уставился на дочь, которая увлеченно потрошила подушку, и попросил:
— Лили, солнышко, ну скажи: дадэ, дадэ...
— Неть.
— Упрямица! Вся в мать! А как собачка лает?
Не дождавшись ответа, он весьма правдоподобно изобразил лай, а потом попытался вновь обратить на себя внимание ребенка. Маленькая черноволосая девочка сдалась на крике чайки, радостно рассмеявшись и ухватив отца за длинные пряди волос. Она умела говорить только слово "неть".
— О, нет, нет, только не волосы! — закричал Аяз со смехом. — Не надо! Ай, Лили, ты кусаешься! Нет, не ешь меня, я невкусный!
Виктория на это ребячество только головой качала. Она не умела вот так возиться с ребенком. Ей было проще выдать дочери кастрюлю и деревянную ложку и слушать, как она увлеченно стучит ими друг об друга, или дать в руки комок теста. Правда, потом приходилось отмывать и дочь, и кухню, но это не так сложно, как выдумывать какие-то игры для двоих.
Уже вечером, уложив дочку спать, Вики внимательно посмотрела на нее и назидательно сказала:
— Запомни, моя радость: это — в первую очередь, мой мужчина. Я его первая нашла. Ты вырастешь и упорхнешь из дома, а я останусь.
Ей давно уже казалось, что муж любит ее меньше, чем ребенка, и это было обидно. Он, прибегая из больницы, хватал Лили на руки, забывая даже поцеловать супругу. Зато у дочери он целовал даже пяточки. Вики понимала, что ревность к ребенку — самое глупое, что можно придумать, но всё равно ревновала.
Грустно улыбнувшись, девушка поправила одеяльце и вышла из комнаты, где тут же была поймана полуобнаженным дикарем и прижата к стене.
— Так значит, я, в первую очередь, твой мужчина? — жарко прошептал ей в ухо Аяз, скользя ладонями по ее бокам. — Ты что же, ревнуешь?
— Немного, — призналась Вики, запрокидывая голову и подставляя нежную шею под горячие поцелуи. — Это всё полнолуние. Я становлюсь нервной.
Я знаю, как это лечить, — пробормотал степняк. — Пойдем в спальню.
Но вопреки своим словам, не давал ей даже сдвинуться с места, наоборот, приподнимая ее ногу, закидывая себе на бедро и плотнее вжимаясь в ее тело. Девушка обвивала руками его шею и ловила губы. Она уже вся горела, забывая обо всем. Как ей нравилось, что в любви он становится властным и неуступчивым! Она млела и таяла от одного только его строгого взгляда.
Вот и сейчас он, тяжело дыша, подхватывал ее под ягодицы, заставляя закинуть и вторую ногу на талию, просто повиснуть на нем, опираясь лишь спиной на стену и цепляясь за его плечи. Вики всегда поражало, что при небольшом росте Аяз был очень сильным, легко таская ее на руках. И пальцы, мнущие ее зад, были просто железными. Никакой галлийский оборотень не смог бы одолеть его в схватке.
— Возьми меня, — шептала она ему в лицо, не желая больше терпеть, но он качал головой, только дразнясь и толкаясь бедрами.
— Нет, еще рано, — отвечал он, покусывая ее шею и пытаясь снять с нее шальвары. — Я хочу, чтобы ты умоляла.
— Я могу встать на колени, — выдохнула Виктория. — И попросить по— своему.
— Я тоже могу, — отвечал Аяз. — Но сейчас хочу так.
Вики жалобно застонала ему в ухо, ритмично двигая тазом.
— Пожалуйста, — заскулила она. — Я так хочу тебя!
— Расскажи мне, чего ты хочешь, — мурлыкнул степняк, которого стоны жены заставляли жмуриться. В этом было свое непередаваемое удовольствие, что она, такая гордячка, была вся его, хотела только его, принадлежала только ему. Всё же сегодняшнее происшествие здорово его взбесило, хоть он и не подавал вида.
Он не знал, что с ним было бы, если бы в жизни Вики был другой мужчина, если бы он был для нее не единственным. Он бы убил любого, на кого она взглянет с женским интересом.
— Я хочу, чтобы ты стащил с меня шальвары, — лихорадочно шептала Вики. — И вошел в меня, сейчас, немедленно. И двигался, и целовал меня, пока я не увижу звезды. А потом еще раз и еще, и всю жизнь. Ну пожалуйста!
Разве можно было ей отказать? Он впивался губами в ее шею — плевать, следы подлечит потом — цеплял пальцами ткань шальвар и рвал ее в нетерпении и загонял член одним ловким движением в ее истекающее соком лоно. Он едва успел зажать ей рот ладонью — не хватало только ребенка в такой момент разбудить. Необходимость соблюдать тишину заводила еще больше. Он медленно и почти лениво скользил внутри нее, сам задыхаясь от нетерпения и сдерживаясь изо всех сил. Она же тянула его за влажные волосы, мотала головой, пытаясь избавиться от его ладони на губах, и оттого неумолимо съезжала вниз по стене. Одной рукой удерживать ее на весу было невозможно, и Аяз все же подхватил ее под бедра и сделал несколько шагов влево и вперед.
