Ждем.
Они парили между стволами, дышали на желуди, и деревья не отвечали. Гаадов беспокойство росло с каждой минутой.
Все было завершено.
Жарина солнца безразлично висела на своем вечном месте. Беспокойство превратилось в отчаяние.
Неужели он ошибся снова?
Я не мог ошибиться.
Потусторонний мир немел. Гаад бросился к стене мрака, разжал его яростным ударом хвоста, бросился от дуба к дубу, непрестанно распевая.
Не в этот раз!
Остановился над могилой Мамая. Крупнейший дуб пылал красными листьями. Ветви его клонились под тяжестью множества желудей. Вплотную рос молодой дубок — дерево Савки.
Прошу...
Время шло, и с ним плыла их сила. Змей опутал ствол дуба, затаив дыхание...
Умоляю!
И Потусторонний мир ответил.
Зашуршало, зашевелилось, ощетинилось множеством побегов, прорезавшихся по следам кровавых источников. Тянулось, выструнивалось, наливалось, почковалось и раскрывалось, словно за мгновение истекали месяцы, а землю шевелило новыми зелеными клювами, стремившимися взорваться стремительным ростом. Все распускалось, бубнело, выстреливало, сочилось живицей и соком, росло, росло, росло неустанно.
Гаад слетел с дерева и помчался по огревшейся, чтобы убедиться, что так происходит повсюду: и так оно и было.
Красочные пятна вырастали вокруг дубов — молодые поляны, полные неизвестных соцветий Северина, трав, цветов, кустов и деревьев изобиловали, тянулись проложенными кровью тропинками к другим островкам, встречались зелеными пальцами, сцеплялись и объединенными силами. Мертвую землю затягивало прядями зеленого одеяла.
Да! Да!
Гаад торжествовал, и Северин радовался вместе с ним.
Змей скользнул к свежей зелени - там, между травами, шевелились первые жучки. Спешно грызли первые листья, опыляли первые цветки, крутили первые куколки и откладывали первые яйца.
Живите и размножайтесь!
Выжженные кручи древних деревьев порастали грибами, камни покрылись пушистым мхом. Первые деревья достигли человеческого роста, некоторые из них цвели, а некоторые уже вывешивали маленькие плоды.
Под гибким наступлением леса тьма отползала прочь.
Как это прекрасно...
Змей закричал, и сразу дул ветер — первый ветер Потустороннего мира. Собрал молодые желуди и другие семена, понес в земли, куда не доходили чары восстановления, вернулся озорным шквалом, сорвал дубовые листья и закрутил красным теплым краем над зеленым морем.
Змей плавал в его холодных потоках.
Удалось! Мне удалось!
Вслед за ветром пробивались источники. Не крови, не мертвой воды, похожей на стекло, а настоящей чистой воды. Били из-под корней, расщепляли скалы, лязгали котловинами, катились оврагами, обнимались с другими ручейками и вместе проталкивали овражки, унося за собой новую жизнь.
Северину показалось, что в зарослях мигнула пара желтых глаз.
Теперь они будут жить здесь. У себя дома. Дома! Слышишь, человек? Ты не только уничтожил проклятие, но и остановил великую беду, ожидающую твой мир!
Не успел он понять, о какой беде говорил Гаад, когда послышалось пение. Неужели призраки возвращались к жизни? Или немногочисленные жители Потойбича уже начали празднование?
Он прислушался, и понял, что понимает каждое слово. Пели на родном языке! Песня плыла отовсюду, наполняла Потусторонний мир от земли до небес, ежесекундно к ней присоединялись десятки новых голосов, но Северин до сих пор не заметил ни одного певца.
Так поют дубравы.
Это была самая прекрасная песня, которую он хоть когда-то слышал. Между шорохом молодых листьев звучали голоса рыцарей Серого Ордена: Мамая, Сокола, Медведя, Лисы, Волка, их джур, тысячи других людей, живших задолго до Северинового рождения и отдавших жизнь за страну, которую поклялись защищать, мужчины и женщины разных сословий, с сел и городов, с пол и городов, с пол и городов; испугались проклятия и стали на волчью тропу — каждый распевал собственную историю. Когда росли и мечтали, любили и ненавидели, дружили и враждовали, смеялись и плакали, жили и умирали... Голоса сливались в песнь величайшего хора, когда-то существовавшего, в песню высокую и чистую, словно снег на горном кряже, песню откровенную и песню смерти, песню вселенной, песню песен.
В этом слаженном плетении он собирал отдельные нити. Тени духов? Голоса крови? Вспышки представь, что пыталась утешить его в последние минуты? Бозно.
Слышал Ярославу Вдовиченко, впервые показавшую ему хрупкость жизни.
— Спасибо, что уволил моего сына, крестнику.
Слышал Захара Козориза, заменившего ему родного отца.
— Я знал, что ты превзойдешь меня, казачий!
Слышал Марка Вишняка, который пел вместе с несколькими молодыми голосами.
— А из тебя вышли люди, да?
Слышал Ивана Чернововка, славившего непреодолимую борьбу до последнего вздоха.
— Ты должен стать есаулой, а не умирать.
Слышал Веру Забилу, поздравлявшую гармонию миров.
— Не бойся, Щезник, это только начало!
Слышал Филиппа Олефира, погибшего на собственных условиях.
— Уничтоженное проклятие стоило одной жизни.
Слышал Савку Деригору, отомстившему за годы заключенного разума.
— Жаль, что мы так и не выпили снова, да?
Слышал Гната Бойко, скучавшего по семье.
– Неплохое получилось, но мне не хватило.
Слышал Катрю, его любимую Катрю, тосковавшую за дочерью.
— Радуюсь, что ты разделил эту тропу со мной...
Слышал Игоря Чернововка, который пал жертвой собственного Зверя.
– Я горжусь тобой, сын.
Слышал женский голос, который не сразу узнал.
- Я люблю тебя, волчок.
Мама. Это был мамин голос.
Северин плакал. Плакал через конченую жизнь и потерянных близких, плакал от принадлежности к чему-то величественному, прекрасному и необъятному, плакал, потому что слезы стали тем единственным следом, что он мог оставить после себя. Торжественный гимн поднимался к небесам, краял темные тучи, и вдруг тусклое светило сверкнуло золотом, качалось и медленно поплыло за горизонт.
Я сделал это.
Подобные жемчужины слезы падали, касались земли, сходили новыми побегами. Изящным, почти прозрачным змеиным телом Северин плыл на волнах песни дубрав, ловил знакомые голоса и говорил к ним, пока последние силы не оставили его.
Сделал это. Сделал...
Гаадов шепот стих.
Потом запало ничто.
***
Проснувшись на рассвете, Ярема выругался. Он всегда любил дать храпа, хорошенько выспаться, повернуться на другую сторону, поправить подушку, нырнуть в новый сон... И вот это маленькое утешение исчезло. Глаза, словно заклятые, открывались до первых лучей солнца, трепещущий сновидение погибал, и как ни характерник пытался заснуть снова — все напрасно. Пробуждение было мгновенным, безжалостным и безвозвратным.
Подушка напоминала бревно. Ярема хрустнул потерпевшей шее, выругался второй раз. В комнате было темно и холодно. За окрашенными морозными узорами окном царил мрак. Яровой укутался в одеяло, зажег свечу, кое-как умылся. На непогоду утраченный глаз всегда дергался болью.
В трубе острог уголь. Через пустой холл шляхтич вышел на Контрактовую площадь, усеянную пригоршнями ночного снега.
Отель назывался Midna ruja, и открылся он всего несколько недель назад. Несмотря на выгодное расположение и историю, гостей было немного. До падения Киева здесь красовался известный «Diamantovyi Раlас», который ордынцы растрогали и ощипали, заодно убив владельцев, пытавшихся постоять за имущество. Новые хозяева спешно залатали разбитое, кое-как меблировав ограбленное и стали сдавать нумеры каждому желающему за несколько грош на ночь (оплата заранее). От роскошного заведения, которое было одним из символов Контрактовой площади, остались сами стены с потертыми обоями и наглыми грызунами.
Сегодня приснилось чертовски приятное — Сильвия в постели... Но он ничего не запомнил. Обидно! Ярема знал, что ему не спится: он ждал птицы от Лины. Северин обещал, что пришлет известие на рассвете дня солнцестояния, и предупредил, что ворона может не найти адресата под крышами. С тех пор Яровой каждое утро просыпался, ругался и шел на улицу. Он знал дату зимнего солнцестояния, но все равно вставал и выходил — а как вдруг что-нибудь случится, и птица прилетит раньше?
