Мраморные атланты у входа погибли. Дешевую табличку с названием гостиницы и обозначавшим розу пятном увело от морозов. Ярема мог найти гораздо лучшие апартаменты, но хотел остановиться здесь — из-за воспоминаний. Он вдохнул морозный воздух, поправил глазную перевязь, которая на днях изрядно донимала холодным прикосновением, накинул капюшон на шапку.
Город просыпался. Небеса неохотно сменяли темень на сирень, и с новым цветом прибывали заспанные уборщики для очередного боя против снега и буруль. Следом появлялись фонарщики, конюшни, пекари и уставшие ночным патрулем сердюки с красными от холода рожами. В фонарном свете мелкие снежинки напоминали рои мушек. До открытия кормов оставался час, и шляхтич двинулся по тому же пути, по которому ходил до сих пор — по пути воспоминаний.
Здесь они ездили на механической телеге; здесь лакомились льдами; здесь говорили об опере. Молодые, напыщенные, наивные... Ярема завидовал тем бесстрашным мечтателям, которые гордились новенькими униформами и блестящими клямрами.
Там знакомились с девчонками. Там делали снимок-дагеротип. А в погребе этого дома напивались во время великого крестового похода... Нет больше пивной.
– Ну! Это!
Под горку с хрипом тянулось двое коней. Из-под попон парит, оба в миле, глаза вытаращились, копыта скользят по снегу — тащат сани. Добрый извозчик пытается толкать их сзади, однако лошадям от этого не легче.
Вместе с другими прохожими шляхтич помог вытолкать тяжелые, словно нагруженные каменными глыбами, сани до равнины, где на возницу посыпались проклятия.
— Что ты с лошадьми делаешь, бедняга?
— Вот бы тебя самого так запрячь!
Тот отмахивался:
— Гужовых лошадок не видели? Это их работа. Чтобы так за людей переживали, как за тупую скотину!
Что-то громко треснуло, и все оглянулись на Ярему, держащего сломанного пополам кнута извозчика.
— Этот кусок я тебе сквозь шишку к пасти протяну, — пробасил сероманец и покачал другой половиной кнута. – А этот наоборот.
— Неужели? – Извозчик покрутил бычьей шеей, сжал кулаки. — Попробуй!
Свидетели отступили. Лошади дрожали, дыбом дыша.
Малыш хлопнул кнутом поперек широкой мармызы, и, пока ошарашенный извозчик хватался за лицо, несколько раз полупил сломанной рукояткой по спине. Бил, не сдерживаясь, так что даже извозная дубленка не могла уберечь от силы тех ударов. Противник повалился на снег, закрыв голову.
- Сделаем так, - характерник хлопнул кнутом в воздухе - как хлопушка разорвалась. — Или распрягаешь лошадей и тянешь сани вместо них, или просишь прощения.
– У кого? - буркнул извозчик.
— У лошадей, тупая ты скотина.
Тот поднял лицо, обозначенное болезненным красным следом, чтобы убедиться, что победитель не шутит. Кнут хлопнул прямо над ухом, отчего извозчик спешно повернулся к лошадям и что-то замычал.
- Громче! – приказал Ярема. — Чтобы слышали!
Дядя побурчал и загудел сверхтреснутым басом:
– Простите меня. Простите!
– За что?
- За мою жадность! Я больше не буду класть столько лишних пудов...
Лошади отдыхали, слушатели хохотали, а извозчик каялся, не заметив, что Ярема покинул сломанную плеть и пошел дальше.
На Почтовой площади отстраивали разрушенный до основания порт цеппелинов. В канун Рождества работы остановились, и аэродром занесло живописными сугробами, где носились вездесущие дети-разбойники. Утренные улицы наполнялись шумом и движением, без которого не проходит ни один день киевской жизни.
Ледяной Днепр поздоровался с характером оплеух холодного ветра. Ярема вспомнил, как они плыли на лодке под руководством слепого кобзаря в захваченную столицу, чтобы совершить невозможное покушение...
Полгода прошло.
В еде вкусно пахло горячим маслом, свежим хлебом и жареным салом. Яровой позавтракал, выкурил трубку и выторговал бутылку лучшей лимонки.
— Орду пережила, — трактирщик подмигнул. — закопал ее накануне восторга. На совесть копал, потом с трудом отрыв!
Все, что пережило нашествие, считалось стоящим, чуть ли не священным. Несмотря на освобождение и возвращение статуса столицы, а с ней, соответственно, и денег, в Киеве до сих пор ценились практические вещи: еда, дрова, теплая одежда, исправное оружие. Дома, фарфор, драгоценные украшения и коллекции картин отдавались за бесценок. Таким положением спешили воспользоваться лихие дельцы, чьи объявления обмена-покупки изобиловали повсюду — оппортунисты знали, что холодные стены, мраморные статуи и другие предметы роскоши вскоре вернут полную стоимость и принесут новым владельцам вожделенное богатство.
Кто-то даже искал полное черед с аутентичными характерными клямрами.
— Собиратели древностей, чтобы вас говно догнало, — пробормотал Малыш.
По этим улицам он пробивался сквозь баррикады ордынцев. Пылал ныряльщик, дрожала сабля, вгрызаясь во вражескую плоть, было чертовски жарко, парко и душно, его скобы покрыло черным гарью взрывов...
Полгода прошло.
В конце концов ему надоело шататься в поисках старых воспоминаний и новых приключений, поэтому Ярема решился на визит, которого не планировал.
— Если по делу, то Чарнецкий не принимает, — отказала горничная. — Приходите в новом году.
Он протянул приглашение, потертое долгим пребыванием в кармане, и уже через минуту Зиновий радостно тряс его руку.
– Решил воспользоваться гостеприимством, – пробасил шляхтич.
— И мы рады, друг мой, — Чарнецкий лично забрал его верхнюю одежду с шапкой.
Он похудел, приобрел синяки под глазами и, в общем, выглядел болезненным, но удивительно счастливым, словно человек на дурмане.
— Ничего лучше этой бутылки лимона не было, — Яровой вручил нехитрый подарок.
— Вот мы ее сейчас и раздавим!
Зиновий подмигнул.
- Как же меня порадовал слух о домике на озере, который стал склепом для того паскудника, - тут он не удержался от широкой улыбки: - Кто знает, почему так случилось? Что за беда судьба его постигла? Наверное, это какое-то местное проклятие!
- Земля снова твоя? – поинтересовался Ярема.
Он уже и забыл об убийстве Кривденко.
– Где там! Вопрос тонкий, дразнящий. Сплошные патики в колеса от его бывшей любовницы, грец взял бы курву, да еще и куча бюрократических проволочек тут и там, — Чарнецкий махнул рукой, мол, проехали.
В доме снова были картины, скульптуры, вазы, книги — все украшено рождественскими сусальными стелями. Пахло елочными венками и свечами, а еще был другой запах, который Ярема запомнил с прошлого года: запах грудного молока.
— Тебя можно поздравить, молодой отец?
Чарнецкий поставил бутылку прямо на шахматную доску между фигурками, замершими в хитрой задаче.
– Сын! — сообщил гордо и разлил по серебряным бокалам лимонную водку. - Назвал Ярополком!
Яровой на миг растерялся, а потом крикнул:
- Виват! - и выпил все одним махом.
Чарнецкий не отставал.
– Необычное имя, – нашелся с нужным словом характерник.
– Хорошее имя! Редкое, мужественное. Мы долго выбирали, не один вечер упустили...
Горничная принесла легкие закуски.
— К черту рад видеть тебя живым, — Зиновий завершил рассказ о поисках достойного мужского имени и обновил бокалы. – Теперь твоя очередь! Рассказывай что-нибудь грандиозное.
– Тогда попробуй угадать, где я недавно побывал.
– Не умею я угадывать. Где?
— В Княжестве, — Ярема хохотнул от озадаченного выражения лица Чарнецкого.
— Зачем ты туда потолкался? Только не говори, что на свидание!
– Вот видишь, умеешь ты угадывать.
Под повествование лимонка заходила прекрасно, и именно когда шляхтич рассказывал о гибели Нику, выпавшего из когтей Сильвии, сверху раздался плач.
– Проснулся! — Зиновий подскочил, забыв обо всем. – Сейчас будем!
Он взлетел по лестнице, и через несколько минут спустился вместе с женщиной, которая осторожно держала красочный сверток у груди. Ярема с трудом узнал институтскую девицу Орисю, к которой когда-то подкручивал усы брат Эней — теперь перед ним стояла небрежно одетая, уставшая молодая женщина, немного располневшая, но все равно прекрасная. Глаза ее были удивительно грустными.
