Даже Днепровские пороги, му́ку и наказание что для торговцев, что для корабельщиков, промчали влёт. Во-первых, лёд почти везде поверху лежал, а во-вторых, самые суровые ещё прошлым летом, по низкой воде, словом княжичей великих Романа да Глеба Всеславьевичей громовиком причесали, а что осталось — боронами железными после со дна выудили. Народ было диву давался: никак из ума выжили княжьи люди, коли Днепр пахать-боронить берутся? А потом увидели, что на ровном месте из мутной воды крепкие мужики вытягивали каменюки, битые-колотые. Часть из которых грузили на телеги и увозили в города́, где теперь постоянно что-то да строилось. Другую часть прямо на месте дробили в щебёнку и увозили на других телегах, дороги отсыпа́ть-мостить. Их стало гораздо больше, и по многим из них, виданое ли дело, можно было проехать даже после крепкого дождика, не боясь завязнуть по самые оси в грязище. Грязищи, кстати, тоже стало на Руси-матушке ощутимо меньше. Что обычной, на проезжих трактах или в городах, что в душах людских.
Странные дела творились, старики такого не припоминали с той поры, как Владимир надумал чу́ра Перунова в реку скинуть. Но удивляться народу долго было некогда. Во-первых, Чародей же управил так, чему дивится-то? Чудно́, конечно, но, может, так оно и надо? А во-вторых, пока сам зеваешь — подряды на извоз да на заготовку что камня, что дерева, что на земляные работы другие разберут! А ты плети лапти дальше да чеши языком с такими же неумехами нерасторопными.
За порогами, кажется, ещё ускорились, но это наверняка только казалось. Некуда больше было ускоряться. И так Кондратовы со своих буераков только что не выпадали, на ходу руками махавши. Не слышно ж ничего на таком ветру, на такой-то скорости. Когда на подходе к Витебску у двух саночек разом отлетели полозья, стало понятно, что махали мастера не просто так. А вот не послушали мы их зря. Повезло, что на повороте дело было, скорость сбавили как раз, и что не в середине стаи те двое летели, а под берегом. Улетели в сугробы под ним, еле откопались потом. Но, слава Богам, и живые, и даже целые.
Всеслав, не давая механикам и техникам начать брюзжать вечное «а мы что говорили?», объявил незапланированные учения по спешной эвакуации личного состава от пришедшего в негодность транспорта. Задумка-то изначально была притаить саночки под берегом, а потом кого-нибудь прислать за ними. Но то ли лицо чересчур серьёзное получилось у князя, то ли голос, от людской речи отвыкший за эту гонку, когда и спали-то на ходу, по очереди, почти не снижая скорость, но мастера явно решили, что учения пойдут по общему, простому, но намертво затверженному правилу: «коли что-то поломалась — доломай, что осталось, чтоб врагу не досталось». С воем они ринулись спасать чуда техники, грустно лежавшие на боках, вернее, стоявшие на одной лыже. Что-то там навертели из подручных средств, вырубленных тут же на берегу, навязали верёвками, пока Рысь, важно шагавший рядом, грозно рычал про: «а случись война — всех бы давно поубивали!». И прибежавший, покрытый снегом и опилками, мастер доложил:
— Изделия к продолжению похода готовы, батюшка-князь!
Мы с Гнатом вытаращились совершенно одинаково сперва на говорившего, а потом на то, что они сделали из павших буераков. Вышло у них оригинально.
— В чём кот замара́н? — удивился Рысь, когда Всеслав случайно вслух произнёс то, что выудил по картинке в моей памяти.
— Не «кот замара́н», а катамаран, — проговорил Чародей, пытаясь придумать, как бы объяснить значение термина, неожиданного для Древней Руси.
— Не, не похож, — со знанием дела прищурился на странную конструкцию Гнат. И, подумав, выдал, — Двоера́к!
Так не суждено было на Руси-матушке появиться катамаранам. Зато народились из случайной аварии и придорожных кустов двоера́ки. Ну а кто бы ещё у такого крёстного народился…
К Витебску подходили без прежней спешки. Все знали, что тут точно не просто заночуем, а ещё и в баньке попаримся-отмоемся, не то, что до этого, пока гнали, как на пожар. Новости о том, что осада с Полоцка снята, узнали ещё в Вышгороде, после Киева, но без подробностей, кроме тех, что все живы-здоровы. Это успокаивало, конечно. Но не сильно. Потому и мчали. Дядька Василь же, тесть Всеславов, первым делом усадил всех за столы, вторым дождался, пока Всеслав хоть полмиски ухи́ одолеет, вскидывая над ней каждый миг вопрошающие глаза. И лишь потом рассказал всё чин чинарём.
Получилось ожидаемо, но всё равно любопытно и невероятно.
Северяне, получив ве́сти о нападении на Руян и рывке Крута к Полоцку на защиту семьи брата Всеслава, наверняка ознакомились с ними внимательно и очень вдумчиво. И с предложениями перейти на осадное положение сами́м, и с обещаниями, что батюшка великий князь вскорости возвратится и всё вы́правит. И заверения в том, что помощи не требуется, вы́стоит стольный град. Но только изучали они эти глубокие мысли уже на полном ходу к Руси.
Сложнее всего было Хагену. Он примчал в Юрьев-Русский первым, на одном из тех самых буераков, что велел отогнать к северным союзникам Всеслав. Витень, изначально крепостной старшина нашего портового города на Рижском взморье, а теперь явно уже генерал-губернатор окрестных земель, забыл все слова, включая неприличные, глядя со стен на летевшую по льду залива процессию.
Во главе мчал привычной уже формы буерак, приближаясь с недопустимой другим транспортным средствам скоростью. Хотя и медленнее, чем мог бы. Потому что за ним на едва ли не сотне толстых канатов мчались воины. На лыжах. Залепленные летевшим из-под полозьев снегом с ног до головы, они, пусть и не очень, но довольно сильно напоминали инеистых великанов из заморских саг.
— Никак, забыли чего? — со вполне среднерусской, не характерной для этого края державы, тоской спросил Витень у Хагена. Когда тот перестал сипло ругать последними словами и лодку с неудобным и маленьким креслицем, и ветер, что вечно дул прямо в морду, и лихозубов, что решили умереть так не вовремя, и даже Всеслава, который так некстати покинул родные края.
Несложный, казалось бы, и вполне вежливый вопрос вызвал ещё одну лавину хриплых шведских идиоматических выражений, сводившихся к тому, что все поголовно русские — ненормальные. И шутки у них с их князем хоть и одинаковые, а всё равно дурацкие.
— Дай мне мастера, Витень! В этих ваших хилых санках что-то хрустнуло. Мы на ходу починили, как смогли, но сдаётся мне, это не надолго, — первая цензурная фраза великого ярла Тысячи Черепов придала беседе конкретики. Но немного.
— Проходите в город, гости северные, чего снаружи на забор-то лаять? — резонно предложил старшина-губернатор.
Когда заледенелым до тревожной степени свеям-шведам дали попить тёплого и поесть жирного, он напомнил Хагену:
— А куда летите-то? Никак, ратников деревянных новых где на торгу, как князь-батюшка ни скажет, выбросили в продажу?
— Ты издеваешься, что ли? — опешил Рыжебородый. — У тебя стольный город в кольце врагов, вождь твой бес его знает где, дети с женой его там одни! Он спрашивает ещё у меня⁈
— Ты, Хаген, не кричи и не злись. Во-первых, продует, а во-вторых, это… забыл слово-то… короче, Рысь говорит: от крика без толку чего-то портится. Грамма какая-то, а какая — убей Боги, не вспомню, — вздохнул печально Витень.
— Так Гнат в Полоцке⁈ Чего ж не сказано о том в послании⁈ Я б тогда плюнул только и пожалел тех лихозубов, а уж точно не кинулся бы сюда! — заревел шведский ярл.
— Нету в городе его. Со Всеславом он, как и всегда. И Ставр Годи́нович с ними для пригляду, — так же степенно, как и до этого, ответил старшина Юрьева-Русского.
— За ним, старой треской, за самим пригляд нужен, — скандально заявил Хаген, — да только у всех, кто приглядывать пытались, глаза больно быстро закрывались. Или из голо́в прочь выскакивали.
